Как писать письмо матери и спрашивать, действительно ли она ее родная мать?
Рассердится ли Эмилия на ее вопросы или обидится?
И что она скажет на то, что Розали живет под покровительством мужчины? ""Мама.., не подумай, что я нарушаю правила приличия, которым ты учила меня"", – думала Розали, всем сердцем желая оказаться рядом с Эмилией, поговорить с глазу на глаз, а не писать этих высокопарных посланий. ""Но, мама, ты никогда не говорила мне, как поступать, когда что-то кажется тебе важнее всего на свете. Я не обманываю себя любовью и страстью.
., я просто начинаю понимать, что нет счастья в рутинном покое. Я не должна упустить случай,..""
'Когда письмо было закончено, она аккуратно свернула и запечатала его, положив в маленькую, расшитую бисером сумочку, висевшую на поясе ее зеленого платья, Внезапно она заметила, что кожа ее приняла необычный оттенок – часы, проведенные в саду, не прошли даром.
– Боже милосердный, – воскликнула она, внимательно глядя на свое лицо, руки и грудь, – Я стану такой же смуглой, как Рэнд, если и впредь буду так же неосторожна!
Легкий загар оставил свой след и на ее щеках, добавив к румянцу яркую свежую краску.
Она вздохнула.
– Дочь Браммеля, – пробормотала она. – Если это так, то я, должно быть, унаследовала все пороки и ни одной добродетели!
Она потрогала место, где когда-то висела бархатная лента с печально известным медальоном.
Странная дрожь охватила ее при мысли, что отец, которого она так часто мысленно упрекала за несвоевременную смерть, может быть, сидит сейчас в Кале.
Джордж Браммель – Джордж Беллью…
Если они были одним и тем же лицом, то как могла Эмилия скрыть от нее правду?
– Мама, – сказала Розали, нащупав край письма, лежавшего в сумочке. – Как получилось, что ты – бывшая гувернантка моей настоящей матери?
Вздрогнув, она вынула письмо и встала, чтобы позвать Мирель.
* * *Следуя за Мирель, Розали прошла в конюшню, где ей до сих пор еще не доводилось бывать, Здесь приятно пахло сеном, лошадьми и кожей, и Розали с любопытством огляделась вокруг.
Недавно Рэнд купил несколько новых лошадей, но все равно конюшня была почти пуста.
Джереми, рыжеволосый юноша лет восемнадцати, сидел на небольшой скамейке и вырезал имена новых лошадей на табличках. При виде двух женщин, приближающихся к нему, он испуганно встал и сорвал с себя шляпу.
– Мадам Беркли, – пробормотал он, склоняя голову в почтительном поклоне. Затем, сверкнув глазами в сторону ее спутницы, с очевидной фамильярностью добавил:
– ..и Мирель.
