Кухтеринские бриллианты. Шаманова гарь

Старые разбежались по миру, как крысы с тонущего корабля, а новые сами не рождаются. Приходится идти на риск в кадровом вопросе. Почему, думаешь, я к тебе приехал? Ты, опытный таежник, разве откажешь в дельном совете корабельному другу?

— Конечно, не откажу.

— Вот и давай толковать по делу…

Долго проговорили в тот вечер Иготкин и Чимра. Темелькин слушал их разговор молча, посапывал трубкой. Только, когда начали обсуждать, где лучше вести промысел, старый хант вынул из прокуренных зубов трубку и сказал:

— В Шаманову тайгу ходить надо.

Упоминание о Шамановой тайге напомнило Степану смерть отца. Темелькин это заметил и быстро заговорил:

— Пошто, Степан, надулся? Плюнь на шамана! Большим народом пойдем, артелью! Много-много людей шаман боится. Плюнь!..

Степан невесело улыбнулся. Тесть его умел считать только до трех. Один, два, три, а дальше у ханта шло «много» и «много-много».

…Следующим вечером потянулись лисьенорцы к дому Иготкина. Заходили в прихожую, здоровались и молча рассаживались по лавкам. Изредка перебрасывались скупыми словами между собой, чадили самосадом.

Чимра заговорил спокойно, уверенно. Охотники не перебивали его. Но когда речь зашла о закупочных ценах на пушнину и дичь, старик Колоколкин, считавшийся в Лисьих Норах одним из удачливых охотников, ядовито заметил:

— Высокие цены, паря, даешь. Однако ловко надуваешь нашего брата?..

— Это не я даю, — посмотрев старому таежнику в прищуренные глаза, ответил Чимра.

— Какая нам разница, советская или немецкая? Все власти любят сласти, — съязвил старик.

Другие мужики на него зашикали. Еще гуще плеснулся к потолку табачный дым. Перебивая друг друга, заговорили охотники все враз об условиях заготовок, о начале промысла. Лишь Колоколкин молчал, пыхтел самокруткой. Вдруг он спросил:

— А как, господин-товарищ, будет насчет уравниловки?

— То есть?.. — не понял Чимра.

— Ну, вот, мил человек, расскажу совсем недавнюю быль. Под Томском живет мой двоюродный брат-хлебопашец. По указанию партейных мудрецов там всей деревней объединились в коммуну. И учудили: уравнялись в чинах-званиях, в еде — тоже. В одном не сумели уравняться — в работе до седьмого пота. Ну и что вышло?.. На первом же году проелись коммунары в пух и прах и пошли, горемыки, по миру с котомками за плечами. Не стало ни бедных, ни богатых. Все стали нищими.