Коли и сыщут, кто его вину докажет – видоков-то не было… Пускай живет да оглядывается – не мчится ли за ним дорожный вихрь, не гонится ли за потемневшей от убийства душой неумолимый Встречник…
Эрик и сам стал, словно Встречник, – глаза у ярла потемнели, ввалились, от усталости и бессонных ночей шатался, а искать Вассу не переставал. Любил ньяр жену, страшился за нее… И мое сердце беду чуяло, сжималось под тяжким грузом вины. Как могла я ее обидеть – ведь обещала мужу беречь… Нечего сказать – уберегла…
– Не майся, – успокаивал меня Олег, – одумается – вернется…
Я сперва помалкивала, а потом не сдержалась:
– Ты, чем советовать, помог бы лучше.
Вон на Эрика взгляни – высох весь, а ты и в ус не дуешь. Неужто не жаль Вассу?
Он недобро усмехнулся:
– Давно уж мне никого жалеть не приходилось, а тем более глупую девку, от мужа удравшую из-за косого взгляда. Привыкла к пряникам, вот на сухариках зубки и обломила.
Ничего… Оголодает – воротится… А за Эрика я бы ей всыпал хорошенько – нашла на ком обиду свою отыгрывать!
От уверенных слов мужа теплело на сердце – а может, прав он, и сидит Васса где-то в укромном углу, лелеет свою мнимую обиду? Успокаивалась совесть, но на другой день приходил Эрик – страшный, немой от горя, с потухшими глазами, и вспыхивали опасения с новой силой. Васса его любила – не стала бы так мучить…"
"Не одна я это понимала.
Олег с каждым днем становился все угрюмее, видать, сам себе не очень-то верил. Стал время от времени собирать своих хирдманнов и уходить неведомо куда. А Медведь с Лисом впереди ватаги бежали, словно собаки по едва приметному следу. Возвращались они через два, а то и три дня. Усталые, злые… Приносили обычную охотничью добычу, да только все знали – другую дичь они надеялись поймать, другой след гнали.
Олег виду не подавал, но все же начал сомневаться – по своей ли воле Васса ушла? Темнел лицом, едва о ней слышал, замолкал надолго, а спустя день-два вновь уходил на поиски. Братья-охотники постанывали, мол, Олега не поймешь – то дома сиднем сидит, ни с кем говорить не желает, а то срывается с места и, словно двужильный, по лесам и болотам шастает. Они-то лишь жаловались, а я молча терпела, хоть и горько было.
