Лапти

Ишь разлегся во весь пол… Брат-ка-а…

Петька зашевелился, почесался и сердито заворчал на Аксютку:

— Зачем разбудила? Все мать ждешь? Не придет она.

Аксютка всплеснула ручонками и захохотала:

— Э-эх, ты… «не приде-от»… А вот она как раз и пришла.

— Ври! — перевернулся Петька и быстро вскочил. — Эх, и верно, пришла… А я и не слыхал… Небось устала?

— Как ты поздно… Я уже думал, ты не придешь…

— Все пешком шла, одна…

— Кто знал, — надо бы лошадь чью навстречу послать…

— А тятька что там, как живет?

— Вот гостинца прислал.

Сняла полотенце, утерла щеки, незаметно — глаза.

— Да… — протянул Петька, вглядываясь в лицо матери, — устала ты здорово… Чего-то все лицо у тебя… такое… сырое?..

— Могуты нет… Шла, шла… Индо вот в слезу бросило… Ноги ломит…

Аксютка насчитала двенадцать кренделей, разложили их и гадала:

— Это — мамке, это — братке, это — мне… А вот энта кучка — Гришке… А ежели бы ему не давать, то всем достанется по четыре.

— Положи! — сердито крикнул Петька.

 — Завтра самовар поставим.

— Эх, положи, — вытаращила Аксютка глазенки и капризно склонила голову набок. — Я еще рыбку погляжу… Какая она жи-ирная! Гляди, братка, жиру-то сколько, индо вся сырая.

— Когда сам приедет? — спросил Петька.

Аксютка подскочила к матери, обняла ее и, заглядывая в лицо, защебетала:

— Мам, мамочка, у тятяни, скажи, есть помощники? Кто-нибудь есть?

— Знамо, есть, дочка. Нешто без них.

— Вот, вот. А то одному-то небось тяжело.

— Вот-вот… А Петька мне, слышь: «не-ет».

Э-э, што, нарвался? — поддразнивала она Петьку, показывая ему кулак. — Говорила — есть, а ты…

Давно уже Петька, не отрываясь, глядел на мать. Его черные отцовские глаза в упор уставились на нее, измученную. Сквозь туман видела Прасковья, как у сына пробежала тень по лицу, а от глаз к ушам тонкой змейкой взметнулась складка морщины. Вот так же, бывало, глядел Степан, когда догадывался, что Прасковья скрывала от него что-либо.

Завозился Гришка в зыбке, заплакал.

Подошла к нему, незаметно вытерла свои глаза. Гришка, почуяв мать, потянулся к ней на руки.

Сонный, теплый и пахучий, толкнулся к груди. Когда насосался, тут же прислонился головкой и уснул.

Петька с Аксюткой пошли в погреб за молоком, а Прасковья положила Гришку в зыбку. Не слышала, как тяжелая слеза скользнула по щеке и упала ребенку на лоб. Гришка шевельнул бровями, но не проснулся. За ужином Петька съел всего один кусок селедки и полкренделя.