Лебединая песня. Любовь покоится в крови

Стэгг сообщил, что Гэлбрейт увлекался старыми манускриптами. Для меня это стало последним доводом. Если Сомерс и мог рассказать кому-нибудь про рукопись, то именно специалисту в этой области. Он собирался выложить за документ сотню фунтов, почти опустошив свой счет в банке. Понятно, что его беспокоила подлинность рукописи, и он хотел в ней удостовериться, не подвергая себя большому риску. Гэлбрейт казался ему — как и другим — тихим и безобидным человеком, который не станет вмешиваться в его дела и тем более извлекать какую-то выгоду из данной ситуации.

Между прочим, во время садовой вечеринки я спросил у Гэлбрейта, не общался ли с ним Сомерс на эту тему, и тот оказался достаточно умен, чтобы ответить утвердительно. Подобный шаг со стороны Сомерса напрашивался сам собой, и хотя Гэлбрейт мог все отрицать, не опасаясь, что мы уличим его во лжи, было безопаснее и разумнее признать, что Сомерс говорил с ним о манускрипте.

Вчера во время чаепития дело представлялось мне так: Сомерс убил Лава, а Гэлбрейт наверняка убил Сомерса и, вероятно, миссис Блай.

Но у нас не было никаких улик против Гэлбрейта. Мы могли бы проанализировать состав чернил на бланках — что, собственно, и было сделано, — после чего его алиби разлетелось бы на мелкие кусочки. Однако отсутствие алиби само по себе не доказывает вину: мало ли у нас было людей без алиби? Что касается сломанных часов, то любой толковый адвокат разбил бы этот аргумент в пух и прах. «Дамы и господа, — в голосе Фена послышались фальшиво-напыщенные нотки, — всем известно, что даже лучшие из нас могут быть подвержены — ха-ха — необъяснимым приступам рассеянности.

Но можно ли повесить человека — и я адресую вопрос ко всем разумным людям, сидящим в этом зале, — можно ли повестить человека только потому, что несчастная жертва жестокого убийства надела часы не на ту сторону руки?» А уж по поводу полузачеркнутых «коллег» и моих соображений насчет того, что Сомерс мог довериться только эксперту по старым манускриптам, присяжных щедро засыпали бы глупостями и софизмами. Хотя на самом деле это обстоятельство очень важно, суд счел бы его чем-то надуманным и незначительным.

Кроме того, у меня оставались сомнения. Конечно, все указывало на виновность Гэлбрейта, но я хотел получить неопровержимые доказательства — для очистки совести и чтобы позднее убедить присяжных. Вот почему я придумал примитивную ловушку.