— Пойми, я не сплю с Александром Михайловичем, сейчас мы вообще живем в разных домах, он переселился к сыну [9].
— Ну вы с ним прямо Дольче и Габбана, — без улыбки произнес Николай.
— Интересное сравнение, — хихикнула я. — Позволь напомнить, ни малейшего отношения к моде я не имею, и вообще родилась женщиной.
— Дольче с Габбаной долго жили вместе, — нараспев произнес Николай, — потом убили амура, закопали, а рабочие отношения сохранили. Предлагаю тебе дружбу.
— Худой мир лучше доброй ссоры, — согласилась я. — Но еще раз повторяю: мы с Дегтяревым просто друзья, никогда не работали вместе! Я не сотрудник Александра Михайловича.
Николай прижал руку к груди.
— Давай не держать камень за пазухой.
— Согласна, — кивнула я, — тяжело таскать при себе булыжник.
Поповкин не улыбнулся.
— У меня свое задание, у тебя свое. Если мы их завалим, по голове нас не погладят. Тебя отчитает Дегтярев, я слышал, у него крутой нрав, а мне насуют по зубам и продюсер, и режиссер, и хозяин канала. Давай шагать рука об руку.
Я уже признался, что рою тут компромат. Хочешь, поделюсь инфой?
— Начинай, — велела я.
Николай сложил руки на животе.
— В архивах есть упоминание о «Приюте доброй Клары», Софья Мурмуль не врет, ее семья не одно столетие помогает нищим и обездоленным. Я нашел людей, которых Софья и Эдик устроили на работу, дали возможность начать новую жизнь. Приют не фикция.
Я кивнула:
— Я тоже поняла, что у них древние корни, хотя и не рылась в документах.
— И как же ты это сообразила? — удивился Поповкин.
Я показала на толстый том, лежащий на тумбочке.
— Тут написано, как можно состарить современное полотно. Грубо говоря, его покрывают специальным лаком и сушат в духовке. Через определенное время появляется сеть трещин, как на старинных произведениях. Одна беда — кракелюры выходят ровными, а на подлинниках они разные. Метод примитивен, им перестали пользоваться. Так вот, картина, что висит в столовой, — сцена из жизни доброй Клары — состарена не в печке, она действительно древняя.
Завтра присмотрись — и поймешь: трещинки похожи на оренбургский платок, словно уникальное вязание. Значит, живописи много лет.
— Здорово! — похвалил меня Николай и на всякий случай грубо польстил: — Не зря тебя считают профи, я до этого не додумался. Так зачем ты тут?
— Прячусь от Бурдюка, — ответила я.
Поповкин закатил глаза.
— Ну не надо!
Я не смогла удержаться и зевнула во весь рот. Много лет назад я, затеяв генеральную уборку дома, совершила глупость.
