— Она красивенькая маленькая штучка, я, скорее, согласился бы иметь такую женщину, как она, чем весь штат Нью-Йорк.
— Так как же получилось, что ты не женат?
— Все те, кто мне нравились, не хотели за меня идти.
— Мне кажется, со мной происходит то же самое. Когда мне было все равно, выйдет за меня Хьюстон или нет, и я думал, что и любая другая могла бы сойти, она повторяла, что любит меня. А сейчас, когда я понял, что вряд ли смогу нормально жить без нее, она смотрит на меня, как на кучу дерьма.
Оба мужчины на минуту замолчали, задумавшись о том, как несправедлив порой бывает этот мир.
— Хочешь виски? — спросил Рейф.
— Не откажусь.
Когда Рейф повернулся, чтобы достать бутылку, Кейн в первый раз пригляделся к обстановке в доме. Он прикинул, что все хозяйство уместилось бы в одной его ванной комнате. Дом был до такой степени грязным, что никакой чисткой этого уже не исправить. Света было совсем мало, и в воздухе витал запах крайней нищеты.
На камине стояла жестянка с чаем, две банки с овощами и то, что должно по идее было быть половиной буханки хлеба, завернутой в тряпку.
Кейн был уверен, что это было единственной пищей в доме.
Совершенно неожиданно Кейн вспомнил комнаты над конюшнями, где он вырос. Он посылал свои простыни и одежду прачкам Фентона, а когда вырос, то подлизывался к горничным, чтобы те убирали его комнату. И еды всегда было в изобилии.
Что там, по словам Хьюстон, она возила углекопам? Лекарства, мыло, чай? Все, что можно спрятать в кочане капусты.
Кейну никогда действительно не приходилось волноваться о куске хлеба. И где бы он ни жил, он никогда не жил так, как жили здесь."
"Когда он перевел взгляд на угол потолка, в котором неприкрыто зияла дыра, он задумался над тем, как же его мать, выросшая в роскоши, жила в этом доме столько времени.
— Ты знал мою мать? — тихо спросил Кейн, когда Рейф поставил жестяную кружку с виски на стол.
— Да.
Рейф смотрел на этого человека, который был его родственником, знакомым и в то же время таким незнакомым.
Иногда Кейн делал какой-нибудь жест, который заставлял Рейфа думать, будто это Фрэнк сидит перед ним, а иногда он так глядел на людей, что напоминал ему милую Чарити.
Рейф сел за стол.
— Она жила с нами всего несколько месяцев, и ей было тяжело, но она была не из робкого десятка. Мы все думали, что Фрэнк самый счастливый человек на земле.
