— Итак, Сэйди пропала до будущей недели, — улыбнулся преподобный отец. — А теперь, Хьюстон, вам пора. Ваш отец…
— Отчим, — поправила она.
— Да, отчим, но его гнев будет не меньшим, как бы мы его ни называли.
— Энн и Тайя уже вернулись со своими повозками?
— Давно. А теперь уходите отсюда.
— Да, сэр, — она улыбнулась. — До следующей среды, — бросила она, выходя через парадную дверь, и торопливо направилась домой.
Глава 1
Май 1892 годаХьюстон Чандлер прошла почти полтора квартала, стараясь выглядеть как можно более спокойной, и остановилась перед трехэтажным домом в викторианском стиле, который в городе называли Особняком Чандлеров.
Приведя себя в порядок и поправив прическу, она поднялась по ступеням.
Она оставила свой зонтик в маленькой прихожей и, направляясь в комнату, услышала, как отчим закричал на ее сестру:
— У себя дома я не потерплю таких выражений! Ты называешь себя врачом и думаешь, что это дает тебе право вести себя неприлично, — но не в моем доме! — кричал Дункан Гейтс.
Блейр Чандлер, похожая как две капли воды на свою сестру-близняшку, смотрела на мужчину, который был на несколько дюймов ниже ее, но был крепок как камень.
— С каких это пор это ваш дом? Отец мой…
Хьюстон вошла в гостиную и встала между сестрой и отчимом.
— Не пора ли обедать? Думаю, нам надо идти.
Повернувшись спиной к отчиму, она умоляюще взглянула на сестру.
Блейр отвернулась от них, явно раздраженная.
Дункан взял Хьюстон под руку и провел ее по лестнице в столовую.
— У меня есть по крайней мере одна порядочная дочь.
Хьюстон поморщилась, услышав эту часто повторяемую фразу. Она не любила, когда ее сравнивали с Блейр, но еще меньше она любила, когда сравнение было в ее пользу.
Они сели за большой обеденный стол красного дерева, уставленный хрусталем, фарфором и серебряными приборами. Дункан сидел во главе. Опал Гейтс в конце, а сестры напротив друг друга по сторонам стола. Мистер Гейтс тут же принялся за свое.
— Тебе необходимо подумать, как бы порадовать свою мать, — сказал Дункан, пристально глядя на Блейр, в то время как перед ним ставили одиннадцатифунтовый кусок жареного мяса.
Он взял нож и вилку. — Неужели ты такая эгоистка, что больше ни о ком не заботишься? Значит ли для тебя что-нибудь мать?
Крепко сжав губы, Блейр посмотрела на мать. Опал была лишь бледной копией своих прекрасных дочерей. Было ясно, что если у нее и был когда-то дух, то он либо весь вышел, либо был глубоко похоронен.
