Ледяной клад

К этому времени была расчищена от снега площадка, забиты колья, обозначавшие места, где копать ямы, и на этих местах зажжены два десятка костров.

- Надо бы постеречь огонь, - сказал Шишкин. - А то, пока ходим в столовую, костры развалятся, ни черта земля и не оттает. Ну-ка, кто потеплее одетый? Ты, что ли, в шапке, - показал он на Женьку.

Максим моментально прицепился к словам прораба.

- Могу и я Ребезовой подсобить. Потом пообедаем.

Женька пренебрежительно повела плечами.

- Да чего тут двоим делать? И у костров, наоборот, жарко.

Вот Максим в своей легкой кепочке пусть один и остается, греется.

- Ну, как знаете, - сказал прораб. - И вправду, оставайся один, Петухов.

- Из-под кепочки у него не уши - петушиные гребешки торчат, - ласково прибавила Женька. - Как бы не отвалились.

Все дружно захохотали. Максим растерянно схватился за уши, действительно пылающие от мороза, наверно, как петушиные гребешки. Он остался в дураках вдвойне: упустил Женьку, глядишь, по дороге в столовую и поговорили бы; и упустил вкусный, хороший обед - будешь потом один хлебать холодные остатки.

А Женька о чем-то пошепталась с Феней, сдернула шапку с головы, помахала ею, с приплясом сделала на дороге маленький круг и запела:

Ох ты, шапочка моя,

Люблю тебя я, теплаю.

У сосеночки миленочка

Теперь я не прохлопаю.

Подхватила под руку Феню и пошла с нею позади всех, беспечно помахивая шапкой. Волосы у Женьки слегка растрепались, вились словно тонкие струйки дыма от костра.

А Максим стоял как замороженный.

Что же это такое? Выходит, Женька о вчерашней прогулке всем теперь раззвонит! Ведь сама же повела к берегу, сама платок ему повязала и шапку взяла, сама влезть на сосну заставила. А теперь...

Поправляя длинные поленья, стреляющие острыми угольками, он ходил от костра к костру и, прячась от горького, едкого дыма, все время видел тонко вьющиеся Женькины волосы и вспоминал их запах, совсем не горький, а похожий на вкусную хлебную корочку. Глаза у Максима застилало слезой, утираясь, он размазывал по щекам хлопья сажи и не замечал этого.

Ворошил в кострах поленья и повторял: "Ну, скажи, пожалуйста! Скажи на милость! А? В частушечку свою поместила..."

Он не понял главного: частушка пелась не о том, что было, а о том, что еще быть должно.

Лида положила на стол заново перепечатанный приказ и стояла, хмурясь, покусывая губы. Цагеридзе бегло пробежал по бумаге глазами. Напечатано все правильно. Лида была превосходной машинисткой.