Ледяной клад

- Позвольте мне вас дождаться, - повторила Баженова.

Он молча взял какие-то бумаги со стола, стремительно вышел, и это, видимо, следовало понимать все же как разрешение остаться. Баженова села на поцарапанный, обитый дерматином стул, на котором до нее побывала, наверно, уже не одна тысяча людей, приходивших сюда со своими, такими же тяжелыми заботами и такими же большими надеждами, села, думая лишь об одном: она должна будет на все, на все и немедленно согласиться.

Она не должна позволять себе никаких колебаний. Только бы сам этот человек с каменными руками и, должно быть, с каменным сердцем согласился. Только бы он сказал ей: "Да. Можно".

Неизвестно, много ли прошло времени. В кабинет несколько раз заглядывали девушки и юноши в белых халатах. Кто-то спросил: "А скоро вернется Лев Ефимович?" Звонил телефон, долго, упрямо, словно стучался ей в сердце: "Да возьмите же трубку, возьмите!.." Баженова не выдержала, взяла.

Надтреснутый женский голос измученно произнес: "Лев Ефимович, Ульяницкая скончалась". Баженова сказала: "Льва Ефимовича нет". Голос отозвался: "Передайте, когда придет". И Баженова снова стала ждать терпеливо.

Вернулся Лев Ефимович уже без той стремительности в движениях, с какой он вышел отсюда. Уселся в свое кресло и молча поднял на Баженову теперь не злые, а просто очень усталые глаза. Она поторопилась:

- Звонили не знаю откуда.

Ульяницкая скончалась.

Мягкой (очень мягкой, совсем не каменной!) подвижной рукой с широко растопыренными пальцами, словно умываясь, врач медленно провел по лицу, проговорил однотонно:

- Да? Я этого ожидал. Поздно, слишком поздно она обратилась. Слушаю вас.

Глаза Льва Ефимовича потеплели.

Скупо, сжато Баженова начала свой рассказ. Она отбрасывала прочь все, что прямо не относилось к той, уральской ее беде. Она рассказывала лишь о том, что происходило, по ее мнению, с медицинской точки зрения, чем все это, по утверждению хирурга, делавшего ей операцию, окончилось.

И тут она не выдержала. Давясь слезами, выкрикнула, что любит сейчас, что хочет стать матерью, что готова на все, на любую операцию, на любые муки...

- Ну зачем же обязательно на муки? - тихо сказал Лев Ефимович. И потер своими крупными пальцами серебрящиеся виски.