Лопата и Коготь сидели в разных камерах, одинаково переполненных. Разумеется, никто из сокамерников ничего не видел и не слышал.
""Вот ведь чертова баба! – думал Мишаня, расхаживая по кабинету и смоля седьмую сигарету за это утро. – Севу она не тронула, умная, стерва. Конечно, кто-то ведь должен получить вышака за Азарова. Как же без Севы? Она сделала отличный ход. Как там у Высоцкого? «Ход конем по голове».
Мишаня не мог сосредоточиться. Он злился и нервничал. Не в его компетенции было вычислять человека, который мог снять копию с записи допроса Севастьянова и передать Градской.
Но он с самого начала должен был подумать об этом. Должен был, но не подумал.
Телефонный звонок прогремел так неожиданно, что Мишаня вздрогнул.
– Это Иевлев, – услышал он, подняв трубку, – поговорить надо.
– Надо, – эхом отозвался Сичкин, – и лучше на свежем воздухе.
Через полчаса они сидели на лавочке, в глубине сада «Эрмитаж». Было ясное утро. Худые весенние воробьи с веселым Щебетом прыгали вокруг размокшей корки.
Молодые мамы, медленно прогуливаясь со своими колясочками, по непросохшим аллеям, подставляли лица теплому солнцу. Два майора сами не заметили, как перешли на «ты».
– Сегодня ночью я вылетаю в Тюмень, – сообщил Иевлев, глядя, как ловкая облезлая ворона под шумок утащила корку, о которой долго и бурно спорила дюжина воробьев, – Жена твоего шефа решила заняться частным расследованием. Думаю, пора поставить его в известность.
Не ровен час, останется твой полковник вдовцом с малым ребенком на руках.
– Шуточки у тебя, однако, – покачал головой Мишаня.
– Какие уж там шуточки! Серьезней некуда, – Иевлев закурил и откинулся на спинку скамейки, – так что давай, брат опер, делиться информацией. По-братски, честно и откровенно.
– Моя информация с сегодняшнего утра гроша ломаного не стоит, – махнул рукой Сичкин, – кончили этой ночью двух моих подследственных в камерах. Придушили их добрые соседи голыми руками.
И теперь я как собака – все понимаю, только сказать не могу. А счастье было так возможно… как заметил поэт Пушкин в одноименной опере композитора Чайковского. Я ведь уже вышел на Градскую. Осталось только слегка надавить на двух отморозков, ныне покойных.
– А мотив? – быстро спросил Иевлев.
– Мотив… – задумчиво повторил Мишаня. – Улик много, а мотив пока даже не забрезжил.
– Вот за ним жена твоего шефа и полетела в Сибирь.
