Давно, в восемьдесят четвергом, по-моему. Через год после того, как Слепака осудили. Расспрашивала меня, очень подробно, что когда мне мой Игорек рассказывал. Я ей отдала дневник его и еще кое-какие бумаги. Я, знаете, так надеялась, что найдут все-таки настоящего, а заодно и того, кто моего сыночка… – Она нервно сглотнула и не договорила фразу.
– – Простите, Надежда Ивановна, а вы абсолютно уверены, что та женщина была из прокуратуры?
– Ну что вы, – махнула рукой хозяйка, – я ведь грамотный человек. Она удостоверение показала, красную книжечку.
И вопросы задавала профессионально. У меня ведь все-таки сын был милиционер, я в таких вещах хоть немного, да разбираюсь.
– Еще раз простите, но ведь у меня вы не спросили никакого удостоверения, – заметила Лена.
– Так я ж помню вас, – улыбнулась в ответ хозяйка, – вы же выступали в клубе милиции, я в первом ряду сидела. У вас лицо запоминающееся. А вы и не изменились совсем. К нам ведь редко из Москвы приезжали, да еще из такого известного журнала. Вот и запомнила я ту встречу.
А Игорек мне ваши письма вслух читал, рецензии, которые вы писали ему. И журнал я выписывала много лет. Вы там специальным корреспондентом работали, и ваша фотография была над статьями. Нет, вы не думайте, я бы авантюристку какую-нибудь в дом не пустила.
– Надежда Ивановна, если у вас такая хорошая память на лица, может быть, вы помните, как выглядела та женщина?
– Подробно я ее, конечно, описать не смогу. Но знаете, она была… Как бы это сказать? Внешне неприятная, лицо такое… В общем, неприятное лицо.
Но человек очень хороший. Знаете, бывает, посмотришь – урод настоящий, а как поговоришь, пообщаешься с человеком, сразу забываешь об этом. Очень обаятельная женщина, вот как звали, не помню.
– Вы кому-нибудь из коллег Игоря рассказывали о ее приходе?
– Нет, что вы! Она с самого начала предупредила, что союзная прокуратура пересматривает это дело секретно. Она сказала, есть основания подозревать, что настоящий убийца работал в милиции. Мол, так все подстроено хитро, будто он знал о ходе расследования все, каждую мелочь.
Поэтому она просила, чтобы я никому ничего не говорила. Даже подписку взяла о неразглашении. Бланк был официальный, «Прокуратура СССР». Она обещала, что вернет Игоряшин дневник, но не вернула. Видимо, у них там все в тупик зашло, ей не до того было.
«Да, – подумала Лена, – ей было не до того…»
– Значит, никаких бумаг, ничего не осталось? – спросила она.
– Никаких. Все, что было, я отдала.
