По дороге они остановились у небольшого рынка и купили букет белых роз.
Дом ветеранов находился на окраине Тобольска. Это было пятиэтажное кирпичное здание, напоминавшее больницу или школу. У входа их встретил вооруженный охранник.
– Вы к кому?
– Мы к Градской Валентине Юрьевне, комната номер сто тридцать.
– Документы какие-нибудь есть? Лена протянула свое журналистское удостоверение и синий паспорт Майкла.
– Это чего, иностранец, что ли? – поднял брови охранник.
– Профессор из Америки.
– Проходите, – кивнул охранник и отдал документы, – второй этаж, по коридору налево.
Коридор был застелен толстой ковровой дорожкой. На подоконниках стояли горшки с цветами. Было чисто и странно тихо. По дороге им не встретилось ни души.
– Да-да, войдите! – ответил на их стук в дверь бодрый старческий голос."
"Было удивительно увидеть в таком казенном заведении совершенно домашнюю, очень уютную комнату: круглый стол посередине, книжные полки от пола до потолка, небольшой старинный секретер с новенькой пишущей машинкой «Унис» и аккуратной стопкой рукописей, низкая, накрытая огромной вязаной шалью тахта, изящная этажерка конца прошлого века, а на ней – проигрыватель для пластинок образца шестидесятых и пластинки в два ряда.
Валентина Юрьевна почти не изменилась, та же белоснежная, аккуратно постриженная и уложенная седая голова, та же шелковая блузка с круглым воротничком и небольшой брошкой у горла. Она стала еще худее, и в лице ее появилось что-то трогательно-детское. Лена давно заметила, что у глубоких стариков, сумевших прожить огромную жизнь, не озлобившись, не потеряв рассудок, сохранив ясный ум, лица становятся детскими.
Словно человек, пройдя по кругу, возвращается к какой-то таинственной, вечной мудрости, доступной только маленьким детям и глубоким старикам. – Глядя на вас, я совсем не боюсь стареть, – произнес Майкл по-английски, улыбнулся и протянул руку. – Профессор Баррон, Колумбийский университет, Нью-Йорк.
– Очень приятно. Как я понимаю, вам рекомендовали навестить меня сотрудники библиотеки.
Вы, вероятно, историк? – У нее был классический английский, без американского урезания гласных и утробного порыкивания. – А вы, детка, наверное, переводчица? – обратилась она к Лене по-русски. – Я думаю, вы будете рады возможности немного отдохнуть. Я знаю, что такое труд синхрониста. Как вас зовут, деточка? – Лена.
Она решила пока не напоминать Градской, что они уже встречались, и вообще не вести никаких разговоров.
