Она прорезает тьму, вспыхивает яркой белесой ветвью и бьет в землю прямиком перед конем. И тот встает на дыбы и падает на спину… на всадника.
Тяжелая туша наваливается, и трещат ребра, раздается хруст. Но последнее, что слышит Уилберг – грохот грома. Капли падают ему на лицо, он смотрит в чернеющую бездну неба и теряет сознание.
Какого дьявола он был так одержим? Что случилось бы, если бы он пустил коня шагом? Ведь было скользко. А ему до смерти хотелось пройтись по грани, будто наказывая себя за что-то, в чем он был виноват.
Виноват же. Но признавать не хотел.
Темнота качает на призрачных волнах, утягивает воронкой и сознание ускользает. Реиган отчего-то думает о матери, об ее объятиях и ласковых прикосновениях. Он был слишком мал, когда ее не стало. О ней запрещено было говорить. Реиган не помнил ее лица, но ощущения ее присутствия, ее любви – да, помнил. И от этих ощущений было тепло. И сейчас тоже.
– Аккуратнее, пожалуйста! Сюда! Нет, черт бы вас побрал! Наследили! Вот здесь его положите! – словно сквозь вату доносится голос.
Ее голос.
Его жены, Антуанетты-Аннабель.
– Софи, убери грязь, пожалуйста, здесь должна быть стерильность!
Раздаются шаги.
– Принесите мой инструмент! Быстрее! А вы – пошли вон! Все!
Кажется, она говорит это солдатам его личной гвардии. Они, само собой, не уходят, и Антуанетта злится:
– Хотите, чтобы он умер? От вас столько грязи, а у него открытая рана!
Сердится, бродит где-то рядом – он чувствует запах ее духов. Другой. Раньше она и пахла иначе. И столько силы не было в ее голосе.
Реиган морщится и пытается подняться. Боль простреливает так, что он рычит, чтобы не закричать и снова падает на спину, ударяясь затылком об пол. А потом, не разлепляя тяжелых век, бросает наобум:
– Трей?
– Да, ваше величество? – тотчас откликается тот.
Хорошо. Значит командир гвардейцев здесь, как и все остальные. Раненным его видят не в первой, но вот позорно свалившимся с коня – черт бы побрал этот дождь!
– Подними меня!
Раздается какое-то шарканье, а затем голос Анны гремит решимостью:
– Даже не думайте.
Я вас не пущу. У него кровь идет! Боже, вы вообще соображаете?
– Подними меня, я сказал! – рычит Уилберг.
И вдруг он ощущает касание ко лбу, вынуждающее замереть:
– А, ну-ка, тише, больной. У вас ключица сломана, – он чувствует, что Анна склоняется над ним. – На вас конь сел. Или упал – не знаю. Нога раздроблена. И… думаю, повреждения внутренних органов. Надо смотреть. Что болит?
– Ничего, – цедит сквозь зубы.
