— Так правильно. Ты сам поймёшь, когда всё вспомнишь. Я — неподходящая пара для тебя, а если так, то зачем увязать в этом горьком меду?
Эрер наклонил голову набок и ответил:
— Что-то ты темнишь, конфетка.
— Ты просто ничего не помнишь, Эрер. Всё это уже было. Я предлагала, ты отказался.
— Ясненько… — протянул он, сощурившись.
Привлёк к себе и целомудренно поцеловал в лоб на прощание. Подхватил Шельму, перевернул вверх тормашками и пощекотал пятнистый розовый животик, чем ужасно её возмутил.
Оказавшись на полу, она принялась игриво нападать и рычать на его ботинки, а я изо всех сил стиснула зубы, чтобы не разреветься раньше времени.
Кинув на меня прощальный взгляд, Эрер отсалютовал и ушёл.
Я бездумно прошлась по дому, разбирая оставшийся после сборов бардак, а потом легла спать и долго смотрела в потолок, пока по вискам текли непрошеные слёзы.
Всё будет хорошо. Может быть, не завтра и не на следующей неделе, но всё будет хорошо.
Ведь так?
Шестое юлеля. Полдень
Таисия
Если бы мне было семнадцать, я бы думала, что на этом моя жизнь кончена, и не встала бы с кровати.
Если бы мне было двадцать семь, я бы безостановочно рыдала весь день.
Но мне — тридцать семь, и хотя моё сердце всё ещё открыто для любви и отношений, я уже знаю, что раны на нём заживут. Пусть не сразу, но заживут.
Поэтому на следующий день после ухода Эрера я усилием воли заставила себя подняться с постели, покормить Шельму, поесть и начать приём по расписанию.
За два дождливых дня грунтовые дороги развезло, и пациенты приносили с собой не только вопросы и жалобы, но ещё и комки грязи на обуви.
Луняша трижды мыла полы, и ещё один раз это сделала я. В общем, запишем на будущее, что диспансеризацию нужно планировать на время засухи.
Селяне приходили разные, в основном добродушные и любопытные, и возможность помогать другим немного отгоняла тоску.
Единственная, кого я так и не дождалась — матушка Давлика, тётка Фалья. Ближе к вечеру отправилась к ней сама. Как говорил Паоло Каэльо, «Если ты не идёшь к своей судьбе, она идёт к тебе».
Благо, что ни искать, ни долго бродить по округе не пришлось — Луняша проводила меня к нужному дому на соседней улице.
На крыльце сидел сын-корзин собственной персоной, философски смотрел на бегущие по небу пуховые облака и жевал травинку. Завидев нас с Луняшей, приосанился и принял важный вид, скрестив руки на груди. Травинка при этом осталась во рту, и он почему-то не выплюнул её, а втянул в себя и попытался незаметно съесть.
