Чтобы добыть удостоверение и пистолет у другого офицера милиции, вам надо было на улице его зарезать, а это не так просто и небезопасно. Поэтому, когда вы получили у Александровой лекарство метапроптизол, план созрел окончательно.
Когда я упомянул Александрову, лицо Чебакова непроизвольно дернулось — он понял, что дело совсем табак. Я как ни в чем не бывало продолжил:
— С того момента, как ваши сообщники, которых вы навели на Позднякова, чуть не отравили его, отняв пистолет и удостоверение, вы все вместе превратились в банду.
И начали грабить людей, унижая их, мучая и втаптывая при этом в грязь и имя советской милиции.
— Это еще доказать надо, — сказал Чебаков.
— Не глупите, Чебаков. Неужели вы не понимаете, что, разгадав всю эту комбинацию, я уж все доказательства соберу до ногтя?
— Тогда зачем вы ведете со мной все эти беседы? — сжал он кулаки. — Хотите насладиться победой?
— Какое уж тут наслаждение — вытащить такого мерзавца на всеобщее обозрение! Смотреть страшно. А разговариваю я с вами в надежде на ваш ум, пакостный, но безусловно острый.
Я думаю, что его хватит на одну догадку…
— Что же это мне надо соображать? Что чистосердечное признание смягчает ответственность? От меня не дождетесь…"
"— Слушайте меня внимательно, Чебаков, и гонориться не торопитесь. Лучше думайте. Это вам сейчас очень нужно. Ситуация такая: завтра или послезавтра ваши сообщники пойдут брать квартиру Липкиных. Там уже сидит с засадой капитан Поздняков, которого вам не удалось убить или выгнать с позором из милиции.
Ваши бандиты вооружены его пистолетом. Если во время задержания возникнет перестрелка и кого-нибудь из моих товарищей ранят или убьют, то вам как организатору банды грозит… — я сделал паузу. — Знаете, что вам грозит?
— А почему мне? Почему вы решили, что я организатор? — Его длинные черные волосы растрепались, висели лохмами, закрывая лицо.
— Поправьте волосы, а то мне ваших глаз не видно из-за этих кустов.
Он послушно тряхнул головой, вскидывая назад патлы, нежным, ласкающим жестом пригладил прическу.
— Я все-таки надеялся, что вы сообразительнее, — сказал я ему. — Наши препирательства сейчас не имеют никакого смысла и никакой цены. Но если вы упустите время и произойдет страшное, вам уже и спорить-то незачем будет. Ваш расчет в принципе провалился…
— Какой расчет?
— На вашу недосягаемость. Вы исходили из того, что ваши подельщики о вас ничего не знают и если их даже возьмут, то вам ничего не грозит — они и при желании не смогут сказать, как вас найти.
