Лестница Пенроуза (СИ)

Он помнил все эпизодами, словно вспышками: вот они тем вечером все же выходят к гостям, и Имс смеется и остроумничает с соседями, и только Артур видит в этом некоторую искусственность, а так Имс держится божественно;

вот они едут на старинном лимузине по осенним, все сильнее желтеющим и грустнеющим полям, и Имс выжимает из довоенного авто вполне приличную скорость;

вот Имс быстро и резко трахает его, бесцеремонно нагнув над ванной и зажав рот ладонью, а сам громко рычит, пульсирует внутри, и его пот стекает по спине Артура, которому почему-то намертво в память врезаются фигурка оленя в нише маленького окна на ванной и ваза, стилизованная под греческую амфору;

вот снова в окнах экспресса мелькают каменные перевалы, редкие перелески, мосты через речки с антрацитово-черной водой, железнодорожные станции, а в вагоне едет самого разного сорта народец – студенты в ботинках-камелотах и с рюкзаками, неотрывно читающие что-то на своих ридерах, старик в зеленоватом пиджаке в клетку с заколкой на лацкане в виде ландыша и с белыми, как снег, волосами, две седенькие старушки с по-овечьи завитыми локонами…

В Лондоне они еще успели навестить дядю Роберта и прогуляться с ним в Тауэр, покормили воронов – баронет их всех знал по именам и прекрасно отличал друг от друга: его любимцем был самый толстый из всех, отливающий синевой Тор.

В Москве шли дожди – уже из Шереметьево была видна влажная серая кисейная завеса, нависшая над столицей.

Артур будто возвращался в чужой город, к навязанным ролям. И он не мог определить: то ли предпочел бы остаться простым ассистентом, не знавшим никаких запредельных загадок и не видевшим снов, вытеснивших реальность, или же, наоборот, желал бы никогда не слышать о корпорации и своих должностных инструкциях.

Ему хотелось побыть одному, и, несмотря на недовольные взгляды Имса, Артур проводил его и поехал домой.

Собственная квартира встретила его тишиной, пустотой и спокойствием, хитрым и лживым, как улыбка мошенника.

Артур раздраженно сорвал с себя одежду и пошел в душ.

Похоже, от всех этих нервов он начал еще и заболевать – в горле словно поселилась терка, в носу противно свербело, лоб горел. Болел он крайне редко.

Он стоял в душе и думал об Имсе, он лежал в постели, смотрел в потолок и думал об Имсе, но когда Имс позвонил, он ощутил почти раздражение.

Имс, разумеется, почувствовал это тут же.