Мягкое, ритмичное движение его пальцев стало уже невыносимым для нее; хватаясь за него, она неслышно бормотала: «Подожди, подожди», но Александр наклонился и крепко обхватил губами ее сосок, слегка усилил нажим и трение, и она уже не шептала «подожди», а весьма громко кричала: «Да, да!»
Вновь обретя дар речи, Татьяна сказала:
– Продолжай, с кем ты говоришь? – Она дернула его за футболку. – Смотри на меня, Шура!
– Да ведь темно, костер погас, я ничего не вижу.
– Зато я вижу тебя. Ты такой яркий, ты обжигаешь мне глаза.
Так что смотри на меня. Я твоя Таня. Спрашивай, спрашивай о чем угодно. Я не лгу тебе.
Она замолчала. «Я не лгу мужу. Я кое о чем умалчиваю. Вроде такого: есть мужчины, добиравшиеся до вершины, приходившие после тебя, и мне приходилось делать все, что в моих силах, чтобы защитить тебя, и потому я не могу утешить тебя так, как мне хотелось бы, оттого что в такой момент на меня нападают сильнее, чем ты думаешь».
– В Лазареве, – сказала она, ища этого утешения, той правды, которой он искал, ощущая его лицо над собой.
– Ты тогда овладел мной, и я отдала тебе руку и вместе с ней дала слово. И это единственное слово, которое я держу.
– Да, – прошептал он, и его сердце напряженно билось. – Некогда я завладел тобой. – Его пальцы продолжали нежно касаться ее. – Но в Нью-Йорке ты думала, что я погиб.
– Да, и я оплакивала тебя. Возможно, лет через двадцать я и вышла бы за какого-нибудь местного, но тогда я не могла.
Я не была готова, и я не была счастлива, и я не радовалась. Твой сын лежал в спальне. Хотя я, наверное, и танцевала несколько раз, ты лучше других знаешь, что я не забывала нежной юной любви, – прошептала она и добавила почти неслышно: – Я бросила нашего малыша потому, что ничего не забыла и не могла забыть.
Его утешающая ладонь была теплой. Ох, так он все-таки хотел утешить ее…"
"– И незачем извиняться. Ты тревожишься, ведь так? Но я сказала тебе правду там, в Германии.
Я не лгу тебе. Я не стану тебе лгать. Ты не запачкан, Шура. Даже в Нью-Йорке твоей веселой вдовой.
Он смотрел на нее сквозь черную ночь, напряженный, скованный. Потом с запинкой прошептал:
– Но ты целовалась, Татьяна?
– Никогда, милый Шура, – ответила она, ложась на спину и обнимая его. – Никогда и ни с кем, кроме тебя. И зачем ты мучаешь себя из-за ничего?
Они целовались восторженно, нежно, открыто.
