Но в госпитале мамуля заставила их вставить тебе в грудь пластиковую трубку через разрез под рукой, и эта трубка помогла расшириться твоему легкому и отводила выдыхаемый воздух, который накапливался в плевре, и так до тех пор, пока дырка в твоем легком не зажила.
Качая головой, Александр улыбнулся:
– Так в этом была моя проблема? Дырка в легком?
– Нет, пап, – серьезно возразил Паша. – Главные проблемы коренились в общей потере крови.
– Паша! – Это была Татьяна. – Довольно. Я запрещаю детям говорить до тех пор, пока их отца не выпишут через несколько недель.
А до тех пор они могут только сидеть с умным видом. Паша, нет! – Оттащив его от Александра, она ткнула в него пальцем.
Одиннадцатилетний Паша уже был на два дюйма выше матери.
– Ни слова больше! – приказала она. – Даже не думай о том, чтобы открыть рот!
Александр улыбнулся наказанному сыну, а также и матери своего сына – львице, притворявшейся гневной, но такой маленькой и фигуристой, в кремовом шелке, с атласными лентами в волосах, с пухлыми губами, стройными ногами в сетчатых нейлоновых чулках, которые, конечно, поддерживал узкий пояс… Он протянул к ней руку, взволнованный, даже возбужденный, живой…
– Папуля! – воскликнула Дженни, подпрыгивая на месте.
– Я научилась писать стоя, прямо как мальчики. Ты мной гордишься?
– Очень горжусь. Но у меня уже есть три сына. Мне нужна маленькая девочка, Джейни.
– Энтони! – сказала Джейни, спихивая с коленей Энта Гарри и сама забираясь на его место и целуя брата в щеку. – Тетя Викки так плакала на террасе как-то днем, и я ее спросила, почему она плачет, а она сказала – потому что потеряла мужа, а я сказала, что мне ее жаль, но я рада, что мамуля не потеряла папочку, но потом и я заплакала из-за твоей руки, мама ведь очень огорчена из-за этого, и знаешь, что сказала тетя Викки? Велела мне не плакать, потому что, хотя они и порвали серебряные струны твоей гитары, они не забрали твой голос, и ты все равно можешь петь на пяти языках… И она сказала, что ей и этого достаточно.
– Тетя Викки так сказала? – пробормотал Энтони.
В молчании обмениваясь напряженными взглядами, Александр, Татьяна и Энтони в волнении увидели перед собой мгновения своих жизней – Бетель в Скотсдейле, Лугу у Ленинграда, Москву… и все уставились на чудесный линолеум пола, словно надеялись найти там решение.
– Татьяна, – внезапно спросил Александр, – я уже в Штатах?
– Конечно, милый.
Он широко открыл глаза. Его жена, его дети были вокруг него. Энтони сидел на стуле.
