Произнес тихо, но отчетливо угрожающе: «Будешь тут мне выступать — перо в бок получишь, понял?» Красотка-жена выбежала в коридор, зашипела: «И впрямь, Гарик, хватит уже! Всех достал! Пошел спать!» И тот покорно потек в купе.
Постепенно все угомонились.
Таня включила ночничок и выпила свой чай. Отчим на соседней лавке самозабвенно храпел. Примерно с такой же силой кто-то храпел из соседнего купе, вероятно, тот самый жирный алконавт — толстые люди склонны спать шумно.
То ли от этих звуков, то ли от многочисленных впечатлений дня, то ли от выпитого чая Татьяне не спалось.
Пару раз она выходила в коридор. На улице уже светало — июньские ночи коротки. Все в поезде дрыхли — Морфей одолел даже самых заядлых.
В некоторых купе двери были не заперты, в других и вовсе полуоткрыты, но спали, казалось, все. Но, наконец, сон таки сморил и Садовникову.
А когда она, наконец, заснула — казалось, не прошло и минуты, — благостную тишину вагона прорезал дикий крик.
5
Ей, похоже, все-таки удалось забыться капитально, потому что в первый момент Татьяна не могла понять, где она.
Что происходит? Кто кричал? Потом, в несколько секунд, пришло осознание: поезд. Болельщики. Возвращаемся в Москву. Но что случилось?!
Вверху заворочались костариканцы. На соседней койке проснулся отчим. Не крутился, не сопел, только спросил удивительно трезвым и незаспанным голосом: «Таня, ты в порядке?» — «Да».
А она уже вскакивала, быстро натягивала шортики.
Поверх майки накинула тунику и выбежала в коридор.
Крик не повторялся, но его сменил женский плач, почти вой.
Доносился он из соседнего купе. Дверь туда была полуоткрыта.
Таня заглянула внутрь. На нижней койке навзничь лежал все тот же толстый мужчина. В грудь его по рукоятку был всажен нож. Вся постель залита кровью. А около безутешно рыдала, спрятав лицо в ладонях, красавица-жена."
"Через минуту рядом появился отчим. На удивление, он оказался уже не только переодет в цивильное, но и причесан, собран и даже, как могло показаться на первый взгляд, свежевыбрит.
Почти сразу же возникли проводницы, обе встрепанные, заспанные, с безумными глазами. Ходасевич коротко и тихо скомандовал им: «Вызывайте наряд. В купе никого не пускать». Сила его личности оказалась такова, что худенькая Любовь немедленно бросилась исполнять.
С верхней полки вытаращился, проснувшись, англичанин. Долго не мог осмыслить происходящее и, наконец, произнес: «Bloody hell».
А потом с противоположной полки выглянул худой малахольный спутник.
