Он говорил: «формирование сексуальной ориентации», но Лёва таких терминов ещё не знал и рисовал эту картину своими словами.
Но однажды произошла совсем гадкая ситуация – после того, как Грифель обиделся на Власовского. У них состоялась какая-то дискуссия про шимпанзе, мол, Грифель опять начал стебаться над Яковым из-за «голубизны», а Яков сказал Грифелю, что «гомосексуальность встречается в природе среди других животных». Грифель ответил: «Мы не животные», а Власовский возразил: «В таком случае, зачем тебе пересадили мозг от шимпанзе?».
Лёва не сдержался от ухмылки, когда Грифель пересказывал случившееся в подвале. Заметив эту гаденькую усмешку, Грифель встрепенулся:
- А тебе чё, весело?
- Да, забавно, он тебя задвинул, – спокойно ответил Лёва.
Грифель, шмыгнув носом, переключился обратно на Якова:
- Да я ему сам задвину! Завтра! После уроков. Можно за кинотеатром подловить, со стороны Фрунзе, он всегда той дорогой возвращается. Кто со мной?
Вальтер, лениво возлегающий на помойном диване, слабо вскинул руку:
- Я.
Грифель вперил мелкие глаза-пуговицы в Шеву. Пакли не было в тот день, а Кама сидел в стороне, в своём излюбленном кресле-качалке (тоже с помойки) и курил в потолок. Его проблемы Грифеля не интересовали – слишком мелкое дело, чтобы он, Кама, руки пачкал об какого-то там гея-восьмиклассника.
Шева сделал вид, что не понял полувопросительного взгляда Грифеля и отвернулся.
- Ну? – упорно повторил тот.
- А? – с глупой растерянностью на лице откликнулся Шева.
Грифель нетерпеливо спросил:
- Ты пойдешь с нами?
Шева нервно задергал бегунок на молнии бело-синей олимпийки.
Лёва внимательно следил за этим движением и, ловя его взгляд, Шева начинал нервничать ещё сильнее.
- А зачем? – негромко уточнил он.
Грифель завис на секунду. Ребята не привыкли слышать такие логичные вопросы.
- Навалять, - просто ответил Грифель. – Он же гомик, голубой.
Бегунок стремительно поехал вверх.
- Ну и что?
- Шева, ты чё, - опешил Грифель. – Ты чё, сам что ли этот…
- Чё ты несешь! – бегунок спешно уехал вниз.
– Я пойду, просто спросил.
Лёва почувствовал странную боль в груди: как будто сердце оборвалось и полетело в бесконечную пустоту. Незнакомое горячее тепло больно обожгло глаза, он не сразу понял, что происходит: уже и забыл, как это – когда хочется плакать. Испугавшись захлестнувших его чувств, Лёва часто заморгал, прогоняя слёзы, и убедительно произнёс сам себе: «Успокойся. Не показывай им, что тебя это волнует».
