— Такой покой исходит от снимка, — покачал головой Вилен Викторович, — ни за что не скажешь, что человека ждет смерть в молодом возрасте. А говорят, что люди предчувствуют свой конец и это особенно ярко проявляется именно в фотографиях. А что-нибудь еще осталось от вашей мамы? Какие-нибудь вещи, письма, мелочи?
— Больше ничего. Если ваше любопытство удовлетворено, то я, с вашего позволения, вернусь к работе, мой перерыв закончился.
Их так явно выставляли за дверь, что не заметить этого было просто невозможно.
Сорокины поблагодарили художника за возможность ознакомиться с работами, за гостеприимство и за чай с ватрушками и отправились на железнодорожную платформу, до которой идти было минут двадцать.
— Не могу сказать, что этот Саша или Борис хорошо воспитан, — брюзжал по дороге Сорокин. — Бука какой-то, слова из него не вытянешь. И опять мы ничего не узнали.
— Ну почему же, — возразила Ангелина Михайловна, — мы с тобой узнали, что от его матери ничего не осталось, кроме фотографий.
Значит, того, что нужно Максиму, у Бориса нет. Этого просто не существует.
Вилен Викторович остановился и с изумлением воззрился на супругу.
— Ты что, поверила ему? Вот он сказал, что, кроме фотографий, ничего нет, и ты считаешь это чистой правдой? Я не узнаю тебя, Геля. С каких это пор ты стала такой доверчивой?
— Я не доверчивая, просто я разбираюсь в людях и вижу, что Саша не врет.
— Видит она! А вот я, например, ничего такого не вижу и не поверил ни одному его слову.
Он очень себе на уме, этот художник, которого непонятно как зовут, не то Саша, не то Борис. Закрытый, замкнутый, дурно воспитанный. Нет, Геля, ты как хочешь, а я ему не верю. И считаю, что съездили мы впустую."
"— А вот и нет! Мы были у него дома, мы смотрели картины, нам показали фотографии матери, так что нам теперь будет что предметно обсуждать с Гусаровыми. Мы сумеем, Виля, я чувствую, да нет — я просто уверена, что у нас с тобой все получится, причем очень скоро.
Мы долго топтались на месте, но теперь дело двинулось вперед, ведь еще три дня назад мы не могли с Гусаровыми поговорить о Саше — повода не было, а теперь этих поводов целый вагон, мы даже о Ларисе можем спросить.
— Только не забудь, что мы с тобой не знаем, как ее зовут, — строго напомнил жене Вилен Викторович. — Ни Гусаровы, ни Александр ни разу не упомянули ее имени.
