Вот-вот заявит, что раз его посадили, он ничего отдать никому не сможет. А так он бы с радостью… Государство грузиться за него не станет, я в этом уверен. Так что, неделя максимум…"
"После этого разговор сошел на нет. Люди тут и правда собрались умные, и мой тонкий намек восприняли верно. Северянин, которого прямо из Штатов поставили смотрящим по Москве, с покушением на Березовского обосрался, а устранение Джорджа нашего Сороса уже вошло во все бандитские учебники. Исполнено оно было отчаянно смело, чисто, и даже виновные уже оперативно найдены, и дают показания.
Но тут никто следствием заниматься не собирался. Все всё понимали на раз, только воздух понапрасну не колыхали. Ибо чревато это при нашем образе жизни.
Я попросил Коляна проехать через Варшавку и там остановиться. Черная туча из озлобленных людей клубилась вокруг длинного трехэтажного здания за номером двадцать шесть. Мавроди уже сидел в Матросской тишине, а за него отбивалась какая-то тетенька, что-то оравшая в мегафон. Периодически включались песни Высоцкого, что придавало происходящему вид коллективного помешательства — «чуть помедленнее кони, чуть помедленнее…».
Поскольку Мавроди не было, на амбразуру бросили какую-то антикризисную контору. А сам герой, судя по тому, что рассказывало радио в машине, строчил приказы прямо с тюремной шконки и обещал, что все отдаст, как только выйдет. Видимо, ситуацию пытались как-то разрулить, потому что у входа люди почти что уже передавили друг друга насмерть, а сзади подъехала инкассаторская машина.
Началась выдача мелких денег… Я вышел из машины, глянуть на исторические события. Охрана засуетилась, попыталась выстроить «свинью» вокруг меня. Идти в толпу? Идиотов нет.
— Юрец! — услышал я голос, наполненный безнадежной тоской. — Ты где, братан?
— Да тут я! — замахал руками парень, стоявший метрах в десяти от входа.
— Я к тебе! — крикнул первый, и я встал на цыпочки.
Невысокого, щуплого паренька подняли двое крепких парней и поставили на плечи тех, кто стоял впереди. Там, неподалеку от входа, даже сопротивляться такому бесчинству не могли, только громко матерились и угрожали переломать ноги.
А паренек, взявший с собой охапку чужих акций, пошел по плечам и головам, пачкая одежду и лица людей пыльной обувью.
— Охренеть! — только и смог сказать я, увидев, как люди, сдавленные со всех сторон, даже за ногу его схватить не могли, и паренек добрался-таки до своего дружбана и кое-как сполз вниз. Счастливчиков запускали по одному и выпускали так же.
