Лихорадка в крови

Пастор внимательно оглядел молодых людей, изучил внушающие доверие бумаги Доминика и с подозрением покосился на короткие волосы Виллему: они наводили на мысль о блуде, за который женщин брили наголо. Должно быть, это случилось довольно давно, подумал пастор, но что может быть общего между этим благородным офицером и подобной женщиной?

— Вы родственники? — спросил он, отметив про себя одинаковый цвет их глаз.

— Да, только очень дальние, — успокоил его Доминик. — Я вижу, вас смущают короткая стрижка моей жены, господин пастор.

Но она не распутница. Просто, чтобы проехать через территорию врага, ей пришлось переодеться в мужское платье и остричь волосы. — Доминик задумчиво встряхнул свой кошелек. — Так вы согласны? Мы спешим.

Взгляд пастора проследил за жестом Доминика:

Первой нашлась Виллему:

— Мы не хотим затруднять пастора приведением в порядок церкви. Вы можете обвенчать нас у себя дома. Моему будущему мужу дорога каждая минута.

Наконец пастор уступил Виллему и Доминику и обвенчал их перед домашним алтарем, в присутствии пасторши и кучера.

Виллему дрожащим голосом, торопливо ответила «да» на вопрос пастора. Ответ Доминика прозвучал по-мужски твердо и четко.

Исполненная серьезности, Виллему покинула пасторскую усадьбу со своим мужем, Домиником Линдом.

Теперь ее звали Виллему Линд дочь Калеба. А детей ее будут звать…

Детей? Нет, так далеко вперед она не загадывала! Эта мысль была отделена от нее барьером страха, тоски, которой она не могла дать выхода, и наложенным на них с Домиником табу.

Перед тем, как они сели на лошадей, Доминик обнял Виллему и они долго стояли молча, погруженные в свой мир. По лицу Виллему бежали слезы, Доминик не вытирал их. Он знал, что она плачет от счастья и что в это мгновение ни один из них не думает о будущем, о своих близких, о Тенгеле Злом и его проклятии.

На следующее утро они были уже в гавани Хальмстада.

А задержанная норвежская шхуна?

Да, она была у причала. Ее пассажиров содержали на борту в качестве пленников.

Увидев издали шхуну, Виллему побледнела.

— Это она, Доминик. Я должна была плыть на ней из Копенгагена. Господи, только бы все наши были живы и здоровы! Доминик, милый, мне так страшно!

У него тоже было тревожно на душе. Держась за руки, они шли по набережной по направлению к шхуне, возле которой стояла стража.

— Моих родителей здесь скорее всего нет, — сказал Доминик. — Они шведы, их наверняка освободили, и теперь они держат путь в Стокгольм.

Но он ошибся.