Лихорадка в крови

Однако Доминик не обращал на это внимания.

В начале апреля у Виллему начались схватки. Все было готово к этому. Доминик сидел рядом с ней, пока его не услали из комнаты по ее просьбе. Виллему не хотелось, чтобы он, как многие мужчины, сидел с ней во время родов и, может, даже поглаживал ей спину или держал руки у нее на талии. Хватит и того, что с ней будут близкие родственники — Маттиас и Никлас.

Глупышка Виллему. Она хотела до последнего соблюдать приличия.

Но когда схватки усилились, к ней вернулась ее былая дерзость:

— Будь оно все проклято! — кричала она.

 — Кто это придумал, что исполняя свой долг и рожая ребенка во имя Господа Бога, женщина должна терпеть такую боль?

— Виллему! — строго одернула ее Габриэлла. — Так нельзя говорить!

— Но ведь мне больно!

— Я знаю. Мне тоже было нелегко рожать.

Виллему вспомнила, что у ее матери был еще один ребенок, девочка, которую она родила до Виллему.

— Мама, ведь ты родила ребенка, отмеченного печатью Людей Льда, и не умерла от этого?

— Да, не умерла, дорогая.

Но была на волосок от смерти.

— Будем смотреть правде в глаза, мой ребенок тоже может нести на себе эту печать. Говорили, что обычно матерей убивали неестественно широкие плечи ребенка. Это правда?

— Но ведь не всегда у детей бывают такие широкие плечи.

— Конечно, не всегда. К тому же Маттиас и Никлас хорошо подготовились, чтобы справиться с этой трудностью.

— Что значит, подготовились?

— У них есть щипцы и…

— Умоляю, только не это! Где Доминик?

— Где-то в доме, — уклончиво ответила Габриэлла.

 — Думаю, они выпивают с твоим отцом для храбрости.

— Счастливцы! Ведь это несправедливо, почему им сейчас так хорошо!

— Сомневаюсь, что им сейчас так уж хорошо. Разве приятно знать, что ты — виновник страданий, а помочь ничем не можешь?

У Виллему снова начались схватки, и разговор оборвался.

Все напряженно ждали.

— Теперь уже скоро, — сказал Маттиас, он был очень бледен.

Никлас положил руки на Виллему:

— Успокойся, Виллему, все будет хорошо!

— Я в этом не сомневаюсь, — сухо сказала она.

Она думала обо всем, что ей пришлось пережить с тех пор, как она стала женой Доминика. Этого хватило бы на целую жизнь.

Но больше всего она думала о сильных руках, которые легли ей на плечи в каюте капитана. О теплой, подбадривающей улыбке человека, чей портрет, сделанный на деревянной доске, ей случилось однажды видеть. Ее предок, воплощение доброты.