Лихорадка в крови

Возможно, даже Эльмхульт.

— Не произноси это название, — взмолилась Виллему. — Мне сразу же вспоминается несчастный Фольке.

Йенс, как зачарованный смотрел на нее. Виллему заметила это, но виду не подала. Нашел, чем любоваться, досадливо думала она. Одета, как пугало. Мокрая, потная, все волосы в еловой хвое и паутине. Деревенщина!

— Они убили троих из нас, — задумчиво проговорил Доминик. — Стреляли в меня и в Йенса, только не в тебя, Виллему. Казалось бы, что им стоило для начала убрать самого беззащитного?

— Наверное, они видели, как Виллему купалась, — предположил Йенс.

У Доминика по лицу прошла судорога.

— Йенс прав! — выговорил он наконец. — Любой мог видеть, как ты выставила напоказ свою наготу! Непростительная оплошность!

«Я так бешусь, потому что и сам, как другие, смотрел на нее разинув рот», — виновато подумал он. Виллему опустила голову.

— Я думала, что меня никто не видит.

— Лучше бы ты так не думала! — сухо бросил Доминик.

Йенс молчал. Он вспоминал, как по обнаженному телу Виллему струилась вода, и боролся с терзавшим его желанием.

— Допустим, они и видели, как я купалась. Конечно, мне это неприятно. Но что с того? — спросила Виллему.

— А то, что, по-видимому, они приберегают тебя на закуску. — Голос Доминика невольно дрогнул. — Когда они расправятся с Йенсом и со мной, ты в два счета окажешься у них в лапах.

— Давайте скорее уйдем отсюда! — попросила она жалобным голосом.

— Пожалуй, нам действительно лучше поспешить, если вы уже отдохнули, — сказал Доминик, поднимаясь с земли.

 — Вольные стрелки облюбовали для себя Халланд и Блекинге, прежние владения датчан, но, кто знает, может, они уже начали просачиваться и в Смоланд.

— Но ведь Смоланд всегда принадлежал Швеции? — с надеждой сказала Виллему.

— Это верно. Но Смоланд всегда был одной из самых бедных шведских провинций. Сама видишь, какая тут земля. Так что если датчане придут и посулят им золотые горы, смоландцы могут не устоять перед искушением.

Виллему задумчиво брела вперед.

— У меня так тяжело на сердце, — призналась она.

 — Ни Ёте, ни Фольке, ни Кристоффер не были моими друзьями, я едва знала их. Но общие испытания сблизили нас. И меня неотступно преследует мысль, что мы не похоронили их толком в этом проклятом ущелье.

— Не одну тебя мучают угрызения совести. Но мы должны смотреть вперед, — наставительно сказал Доминик. — Забыть их мы не забудем, они заслуживают того, чтобы о них помнили. Но не надо мучить себя понапрасну, вспоминая подробности их гибели.