Разве он не признался бы, если б убил Дашиэля намеренно? Разве он не решил бы, что так я скорее сделаю то, о чем он меня попросил?
Пока я возвращаюсь к Донне, небо начинает светлеть. Мир становится голубым, серым и фиолетовым.
Вокруг меня все застыло в покое, но я не понимаю, что чувствую. Нечто большое внутри меня испарилось, и я не знаю, что делать с оставшимся местом. Все произошло так внезапно.
Я звоню в домофон, кто-то мне открывает. Я бреду вверх по лестнице, словно мир у меня под ногами не существует, словно я ни к чему не привязан.
Не успеваю я постучать, как Мики широко распахивает дверь и неистово глядит на меня, вызывая во мне ощущение, что он считывает с моего лица все, что случилось. А потом сила его объятий толкает меня к перилам.
Я никогда и ни за что не испытывал такой благодарности, как сейчас. Мне так это нужно – чтобы Мики меня обнимал, чтобы он нуждался во мне и был ровно там, где он есть.
И пока мы стоим в холодном утреннем свете за порогом квартиры, я медленно выталкиваю из себя слова и рассказываю обо всем, что случилось у Дитера. Я знаю, на бумаге у меня получилось бы лучше, но я не хочу, чтобы Мики меня отпускал. Никогда. И мне кажется, ему все равно, сколько времени мне понадобится, чтобы расставить слова по порядку.
– Ты хочешь позвонить в полицию? – спрашивает он, когда я заканчиваю.
– Ты хочешь пойти домой?
– Ты хочешь, чтобы я рассказал Донне с Винни?
– О Джеке или обо всем? – хмурюсь я.
Я молча отказываюсь. Вряд ли я смогу вынести хоть еще один разговор. И вряд ли когда-нибудь захочу об этом заговорить. Возможно, это значит, что я убегаю, что выталкиваю случившееся из головы.
Мики сжимает мою ладонь
– Дай я только обуюсь, – говорит он.
Проходит неделя. Потом вторая.
У нас вырабатывается своего рода режим. Днем мы спим у меня в норе, а по ночам охотимся на акул. Я знаю, что продолжаю охоту не по старой причине, но люди, работающие на улицах, по-прежнему попадают в беду. Узнав правду о Дашиэле, я не утратил желания защищать их.
