Это больше не обо мне. И я бы хотел, чтобы оно никогда не было обо мне.
– Даш все не унимался. Хотя знал, что я влюблен в него. И за это я его немного возненавидел. Я просто хотел, чтобы он ушел, чтобы оставил меня в покое и перестал кромсать мое сердце. Я всего-то и сделал, что легонько толкнул его, но он потерял равновесие и упал, прямо через перила. Они сломанные и старые, и он упал в самый низ. Наверное, сломал себе шею.
Я прекращаю дышать. Я застыл. Я словно чувствую его, или, по крайней мере, пытаюсь, – тот момент, когда для него погас свет.
– Когда мы спустились, он был уже мертв. Я запаниковал. Кто-то наверняка слышал, как мы ругались, и полиция сказала бы, что это было убийство – умышленное, неумышленное или еще какое, – но это был просто несчастный случай!
– Джек был со мной. Он испугался. Я сказал ему, что полиция сочтет его соучастником и что он должен помочь мне. Он знал кого-то с машиной, и мы бросили тело на пустыре и порвали одежду, чтобы все выглядело, будто убийство совершил какой-то клиент.
Его взгляд отчаянный, дикий, он словно болен и хочет, чтобы ему стало лучше. Но от того, что он просит, ему лучше не станет!
Я ощущаю себя расщепленным на столько разных частей, что не понимаю, которая из них настоящая. На мгновение я позволяю себе подумать о той своей части, которая хочет не обращать внимание на то, что Дитер плачет безмолвными, беспомощными слезами.
Она хочет, чтобы я был ножом.
Но правда в том, что я не такой. Кукольник ошибается: далеко не все мы – акулы. Я никогда в жизни не хотел причинить кому-нибудь вред. Даже тому человеку, который только что сказал, что из-за него умер мой лучший друг.
Позволяя боли прорезать плечо, я переплетаюсь с ним пальцами и больной рукой обхватываю его горло. Глажу кожу там, чувствуя его испуганный птичий пульс и сильные сухожилия.
Сегодняшний вечер начался так замечательно, но сейчас все в нем не так. Все неправильно, но это не значит, что так будет всегда.
– Это больно, – шепчу я и кладу щеку ему на грудь.
