Я не знаю правил этой игры. Впрочем, мы, вроде, оба выигрываем.
– По-настоящему? Да ты сумасшедший. – Винни улыбается – широко, ослепительно.
Краем глаза я вижу, что и Донна заулыбалась. Их улыбки – как гелий, и я становлюсь легче воздуха.
Винни заглядывает под мои волосы.
– Восемнадцать. – Обычно я не бываю таким откровенным, но меня переполняет такая легкость, что я почти воспаряю ввысь.
– Что случилось с твоим лицом?
И я моментально возвращаюсь на землю. Ощущение счастья проходит. Игра проиграна.
Другого ответа я никогда не даю.
Мы провожаем Винни до пансиона, где она снимает жилье. Это внушительных размеров здание из красного кирпича. Винни говорит, раньше оно было корпусом психбольницы. Здание находится на противоположной стороне того самого парка, где сегодня я преследовал Кукольника.
Растрескавшаяся бетонная дорожка доводит нас до двери. Донна молчит, я тем более. Перед тем, как взяться за ручку, Винни поворачивается ко мне и, улыбнувшись грустно и коротко, наклоняется, чтобы шепнуть:
– Не давай ей звонить в полицию.
Она прижимает к моим губам холодный надушенный палец, и я почти ощущаю его химический запах на вкус. Я жалею, что не запомнил побольше подробностей о машине – я знаю, Винни вряд ли ответит, если я стану ее расспрашивать. Дашиэль говорил, сутенеры разбираются только со своими делами и ни во что больше не ввязываются. У него самого сутенера не было, хоть многие из них и обхаживали его.
– Иногда я удивляюсь, почему мне вообще не похер, – бормочет Донна, когда мы отходим.
Я пожимаю плечом. Спорить не хочется. Сам я понимаю, почему Винни не хочет идти в полицию, потому что Дашиэль избегал полиции по той же самой причине – там с тобой обращаются, как с преступником, из-за того, чем ты занимаешься. Дашиэль говорил, они заставляют тебя чувствовать себя нечеловеком, и подспудно ты начинаешь бояться, что они правы: что ты и впрямь не более, чем кусок мяса, потому что продаешь свое тело за деньги.
– А если он и был тем самым психом? Что, если он был убийцей, а она, черт бы ее побрал, не захотела идти в полицию? Разве это не делает ее ответственной за следующего, кого он убьет? Почему она не захотела остановить его?
Мысленно я прошу ее замолчать. Думаю, она хочет, чтобы ее проводили до дома, однако быть участником этого разговора я не хочу.
Я держу рот на замке.
