Любовь-морковь и третий лишний

В аудитории воцарилась напряженная тишина, потом послышался тихий шорох и осторожный шепоток самого главного прогульщика:

– Тань, когда у нас отменили крепостное право?

– В шестьдесят первом году.

Повисло молчание, которое снова нарушил голос Кости:

– А че раньше случилось: Гагарин в космос полетел или крепостных отпустили?

Газета выпала из рук Петра Петровича, он захохотал, поставил всем митрофанам «отлично», а потом долгие годы вспоминал Костю и качал головой:

– Экий молодец, год и впрямь шестьдесят первый, только он век перепутал.

– Действительно, смешно, – улыбнулась я, – мой отец тоже был профессором, а заодно и генералом, он частенько рассказывал о подобных казусах.

Варвара Михайловна нежно обняла меня за плечи.

– Ангел мой, у нас много общего, говорите, чем могу вам помочь?

– Хотелось бы услышать рассказ о судьбе вашего дома сквозь призму биографий жильцов, вы, говорят, были домоуправом?

– Нет, деточка, председателем домового комитета.

– Право, это ерунда.

Я знаю много интересных деталей, только, поймите меня правильно, не о всем и всех могу рассказать. Вот, допустим, Складовские из девятнадцатой квартиры. Судьба их семьи просто роман, но я буду выглядеть мелкой сплетницей, лучше уж обратиться к самой Зосе Сигизмундовне, она, правда, в маразме.

– Меня интересует Альбина Фелицатовна Ожешко.

– Ох, бедняжка, – вздохнула Варвара Михайловна, – она тоже из старых жильцов, и жизнь ее тоже роман. Об Альбине потолковать можно, она уже на том свете, трагическая история!

– Похоже, в доме обитали одни поляки, – бормотнула я, – Складовские, Ожешко.

– Верно, верно, – закивала Варвара Михайловна, – я по мужу Живульская. Дом наш имеет совершенно невероятную историю.

Я расслабилась, теперь надо внимательно слушать хозяйку, не забыв при этом включить спрятанный в кармане диктофон, надеюсь, милая дама начнет повествование не с момента сотворения мира.

– Когда большевики захватили власть, – начала Варвара Михайловна, – то, естественно, мигом, как тогда говорили, «уплотнили буржуев».

Владельцы домов и шикарных квартир оказались в крохотных чуланчиках при кухнях или дворницких, а места в их спальнях и кабинетах заняли победившие рабочие с крестьянами. Революционно настроенные массы особенно не разбирались, кого выжили из насиженного гнезда: фабриканта, купца, врача или профессора. Имеешь много комнат, значит, чуждый элемент, и все тут.