Любовь-морковь и третий лишний

– Не снимать, – затопал ногами Юлий, – охрана, гоните папарацци вон, камеру разбейте, живо, живо… Ты, врач, работай, пока нормальные спецы подъедут.

– Они не боги, – рявкнул эскулап, – все, помер он.

– Господи, – застонал Батурин, – за что мне это?

Толпа зашевелилась, из ее глубины послышались всхлипывания и рыдания.

– Да уж, – прошелестело за спиной, – бог не фраер, все видит и наказывает! Жаль только, Валька раньше померла, ей бы пожить, помучиться, увидеть, как денежки закончились.

Я обернулась и увидела женщину лет пятидесяти, самого затрапезного вида. На актрис, не преминувших даже на похороны нацепить меха и драгоценности, она была похожа мало, впрочем, на сотрудников театра тоже, скорей уж на бомжиху, принарядившуюся на праздник. На говорившей красовался жакет с потертым воротником из кролика, длинная бесформенная юбка, из-под которой высовывались некогда белые сапоги, на голове нечто типа берета.

– Как вам не стыдно радоваться чужому горю! – вырвалось у меня.

Алкоголичка прищурилась:

– Да? Кому беда, а кому счастье.

– О жизни. Валька померла, Семен только что на тот свет отъехал, деньги его куда отправятся?

– Чего так удивляешься? Ты сама-то кто? – прищурилась пьянчужка.

Я не успела раскрыть рот, как тетка вдруг заулыбалась:

– А-а-а, понятно, ты журналистка! Поодаль стоишь и матерьяльчик собираешь. Добрый день, коллега.

– Коллега? Вы пишете?

– Думаешь, только ты в газете работать можешь? – засмеялась опухшая рожа. – ан нет, много нас. Между прочим, я журфак МГУ закончила, потом в лучших изданиях работала, да ушла по здоровью.

Валька про мою болезнь знала, но помочь не хотела, у нее знаешь какое отношение к жизни было?

– Нет, – растерянно ответила я.

– Бей своих, чтоб чужие боялись, – ухмыльнулась маргиналка, – тут про нее былины слагали: этому дала, этому дала, этому дала. Ну сорока!

Бабенка противно оскалилась:

– Неужели песенку не слышали детскую про сороку-воровку? Она кашку варила, деток кормила…

Всем понадовала, а одному ничего не досталось.