Так что да, можно сказать, родители умерли, — ответил он.
От услышанного я похолодела. Ни в чем не повинный младенец, едва успев прийти в этот мир, сразу стал невообразимо одиноким. Как это все-таки ужасно!
— А других родственников у тебя нет?
— Нет или есть, какая разница? Все равно я никому не нужен, иначе давно забрали меня из приюта, — невесело отозвался Ярослав.
— Ясно, мне очень жаль, — тихо произнесла я.
— Не надо жалеть, Алис. Я другой жизни не знаю, так что сравнивать мне не с чем. Жив, здоров, стихи Есенина неплохо читаю.
И даже вон, такая девчонка как ты, на меня запала. Уже недурно, согласись? — хитро улыбнулся Калашников, играя бровями.
— Да, ты прав. Жалость — это чувство, которого ты определенно недостоин, — заметила я. — Ты наглый и излишне самоуверенный нахал с раздутым самомнением. И для справки: я на тебя не запала, у меня есть парень, с которым мы уже давно вместе.
— Да? И что, этот воображаемый парень хорош собой? — с иронией в голосе спросил Ярослав.
Ба! Да он мне не верит! Он что, серьезно думает, что я способна выдумать себе парня? Ну и хам!
— Очень хорош, очень! — пожалуй, с излишней экспрессией выпалила я.
— Тебе до него как до луны, так что закатай губу, Калашников!
Вдруг Ярослав резко остановился, и обхватив мое плечо, притянул к себе. Я не успела понять, как, но через секунду мы стояли друг напротив друга. Расстояние между нашими лицами было меньше двадцати сантиметров, его изумрудные глаза смотрели требовательно и серьезно.
— Малыгина, ты такая красивая, когда злишься! — полушепотом произнес он.
А дальше произошло то, чего я никак не ожидала. Ярослав обхватил мое лицо руками и поцеловал. Нежно, трепетно и чувственно. Его губы были теплыми, на них застыл вкус ментоловой жвачки и еще чего-то терпкого. Может, сигарет?
От поцелуя Калашникова тысяча крошечных салютов стали один за другим взрываться в моей крови, и я должна признаться, что (Черт! Черт! Черт! Я буду гореть в аду!) мне это нравилось.
Нравилось ощущать его большие, теплые и немного шершавые ладони на своем лице.
Нравилось касаться своим языком его языка. Нравилось, ощущать близость его тела.
Боже! Я, должно быть, рехнулась! Только что с пеной у рта доказывала ему, что у меня есть парень, а сейчас присосалась к его губам, как голодная пиявка! Стыд и срам, Малыгина!
Сделав над собой усилие, я вырвалась из пьянящих объятий и влепила ему смачную пощечину. Удар вышел звонкий, но даже он не смог сбить самодовольной улыбки с лица Калашникова.
