Нет, определённо, давно я ему пиздюлей в воспитательных целях не выписывал, совсем охамел.
Зал стоял закрытым, тренировки обломились и я шароёбился по этажам. Читать не получалось – настроения не было, хотелось двигаться, драться, бегать. А куда тут побежишь? На днях опять шёл снег, завалило всё к чертям собачьим, вон, сугробы с меня ростом.
– Комнин, эй, Комнин! Слышь, тут базар есть, – фамилию говорившего я не мог припомнить. Из Таримовской кодлы, кажется, он в начале этого года к нам пришёл, девятиклассник.
– Гамзат просил зайти, говорит, новости интересные.
– Чего? – это было вообще что-то совсем новенькое. – А харя у него не треснет?
– Слышь, он сказал, по-любому зайди. Это насчёт чего-то, о чём кто-то с ментами говорил, и там ещё что-то важное. Чтоб ты один пришёл ещё.
– Ладно, я зайду через час, у меня дела, – вообще-то, никаких дел у меня, нафиг, не было, но, блин, не бежать же сразу. Пусть ждёт, если ему так надо. Я отправился искать Вовчика, сообщить, что кое-кто общаться хочет. Если Таримов вздумает шутки шутить, мы его из окна выкинем башкой вперёд.
Таримов жил в комнате на троих человек – раньше с Азаевым вдвоём, теперь с какими-то ещё хренами. Я тут раньше никогда не был. Комната как комната, на стенах голые бабы и какой-то странный трёхцветный флаг: красно-голубо-зелёный. Шкаф без одной дверцы, стекло в окне треснутое, скотчем заклеенное.
Таримов сидел в белой футболке с английскими буквами «D&G» (раньше я эту аббревиатуру расшифровывал как «Дебил и Гондон», но Макс говорил, что это фирма прям-таки заебенно крутая), больше никого не было.
Ага, значит залупаться не будет.
– Садись, Стас, разговор серьёзный будет. Коньяк будешь? Хороший, не палёный. Мне дядя привёз.
Я кивнул. Коньяк? О как!
Коньяк он разлил в маленькие, первый раз такие вижу, пластиковые стаканчики не больше кукольных чашек. Некстати вспомнился Макс, как мы виски с ним из кукольных кружек пили, а как тоже коньяк, херовый, на морозе, когда шашлыки жарили. Как он морщился и задыхался, но всё равно пил, а потом улыбался так, как будто ничего в жизни больше плохого не будет, будет только сплошь хорошее.
К коньяку полагалась какое-то вяленое мясо, сухой кальмар и виноград. Да и сам коньяк ничего, глаза от него не слезились. Я молчал, ждал, когда он заговорит. У Таримова странное лицо – то ли волосы как-то не так растут, то ли ещё фиг знает что, но у него лоб кажется узким, и глаза на лице как-то странно расположены, а брови почти срослись.
