— Вот же черт! Я вам помешала! — хлопнула себя по любу девушка. — Ну, и быстрые вы! — то ли обвинила, то ли похвалила. А Тихон рассмеялся:
— Да брось. Я пошутил.
— А я уж было подумала, что ты и правда оклемался, — насупилась дочка.
— Оклемался? — удивленно переспросил Тихон.
— Ну, да… После мамы… Так, ладно… Ты доел? Я приберу.
— Нет, не доел! — отобрал у дочки тарелку Гдальский, — ну-ка сядь и объяснись.
— А что тут объяснять? — занервничала Катюха.
— Чего это ты решила, что я, как ты сказала… не оклемался?
— Разве непонятно? На свидания ты не ходишь.
Женщины у тебя нет… Работа — дом. Дом — работа. Ты страдаешь! А этой… этой — хоть бы хны!
— Эта — вообще-то, твоя мать. И я по ней не страдаю.
— Ну да! Как же… А почему тогда тормозишь? Взял бы и приударил за кем-то."
"— Не знал, что ты так сильно мечтаешь о мачехе.
— А кто здесь говорит о том, что надо идти под венец?! — округлила глаза Катя, — пап, прием! На дворе двадцать первый век. Сейчас не нужно жениться, чтобы… кхе-кхе, — смутилась девочка.
****
Да, уж… Жалкое он, должно быть, представляет собой зрелище. Вон… уже и дочь дает советы. Дожился.
Тихон помог Катерине убрать со стола и вышел на балкон. Глупо получалось. Справедливости ради стоит отметить, что во много Катя была права. И от этого было еще более тошно. Ирка действительно до основания разрушила его прежнюю жизнь, да и его во многом разрушила. Того мужчины, которым он был — больше не было. Потому что в нем не осталось веры. Ни в людей, ни во что-то хорошее. Исчезли все те ориентиры, по которым он шел по жизни.
— Ты к деду пойдешь? — крикнула Катя. — Он звонил!
— Ага. Пойду. Чего хотел?
— Да так. Поболтать. Ему, кстати, понравилась Ольга, — хитро подмигнула отцу девушка и со значением пошевелила бровями.
Гдальский закатил глаза. Положа руку на сердце, вместе с желанием трахнуть соседку в нем воскресли всякие комплексы, которые раньше его никоим образом не волновали. Например, и дураку понятно, что женщина она достаточно состоятельная. А он… Он — это он.
Неудачник и дурачок, которого вот так запросто облапошили. И кто? Человек, которому он доверял. Женщина, которую он любил…
— Вы на эту тему уж слишком не фантазируйте.
— Насчет вас с матерью Ника?
— Ага.
— Да ты не волнуйся. Ты ей тоже понравился.
— Это откуда такие выводы?
— Не скажу! Из принципа женской солидарности!
— А принцип «любовь к отцу» разве не важней всех других принципов? — стоял на своем Гдальский, искренне заинтересовавшись словами дочери.
