Дознавательница с трудом заставила себя оторваться от чужих откровений и открыла последнюю страницу:
«Мне страшно. Я слишком много знаю. Меня отсылают в затерянный городок на границе. Не знаю, вернусь ли. Дневник останется здесь».
— Взгляните на это, лорд, — тихо сказал Кларисса. — Наверно, лучше забрать дневник с собой. Хотя бы для того, чтобы переписать в блокнот.
Магарыч задумчиво полистал страницы:
— Думаю, Крылатому Королю будет интересно узнать такие подробности.
Дознавательница не могла с ним не согласиться: отцу, разумеется, понравится эта чудесная находка.
Вот только…
— Хотела бы я знать, почему этот бедолага не сжег свой дневник, как Древохват карту? Да чтобы я… Багрового демона в задницу и пятнадцать приспешников сверху! Да чтобы я так разбрасывала важные документы! Улики!
Лорд Магарыч пожал плечами и вернул дневник Клариссе:
— Возьмите. Вы думаете, тут что-то нечисто?
— Возможно, — фыркнула дознавательница, наблюдая, как Магарыч закрывает дверцу, снова скрывая паутину колдовской вязи «горячим камнем».
— Но я не пойму, зачем такое вообще записывать? Ему было некому выговориться? Даже если и так, эти записи представляют опасность, их нужно уничтожить, а не хранить! Или вы так не думаете?
Леди Кларисса взглянула на «специалиста по замкам» — его пальцы коснулись цепочки от кристалла. Лорд отодвинулся, и выражение его лица было едва различимо в сгустившейся за эти полчаса ночной тьме. Дознавательница видела только задумчивый блеск золотых глаз.
— Знаете, иногда… — осторожно начал лорд, — иногда… не знаю, как объяснить, чтобы было понятно… ты делаешь что-то ужасное, непоправимое. По… разным причинам. Неважно. И от этого тяжело на душе. А рассказать кому-то получается не всегда. Некому, или просто ты понимаешь, что сделаешь только хуже. Но можно записать, так становится легче.
Кларисса молча кивнула. Он говорил про битву с Крылатым Королем? Про выбор, который оказался неправильным?
А, может, лорд Магарыч знал, что выбирает не того короля, уже тогда?
Дознавательница шагнула к нему — и застыла, заметив улыбку у него на губах:
— И вот, я это к чему.
Такие записи очень тяжело сжечь или выкинуть, они становятся слишком личными. Я думаю, этот человек понимал, что хранить дневник опасно, но не смог заставить себя от него избавиться. Рука не поднялась выкинуть.
Дознавательница полистала злополучный дневник: возможно, его хозяин действительно винил себя в гибели девушек на отборе.
