Ловушка для беглецов

Я знал, что попасть к Фимке можно только через калитку. Там надо звонить и долго ждать, пока кто-нибудь выйдет. А я не был уверен, что выйдет Фимка — вдруг его мать или отец?

На всякий случай я остановился там, где сетка ближе всего подходила к дому. Окно Фимкиной комнаты закрывали цветущие яблони, да и стекла сильно отсвечивали, так что трудно было что-нибудь разглядеть. Походив туда-сюда и ничего не увидев, я решился и тихонько три раза свистнул. Но никто не отозвался.

Ноги у меня замерзли, особенно левая, ее даже немного покалывало.

Я стал прикидывать, как бы перелезть через крышу гаража. Он стоял рядом и был не такой уж высокий. Можно подпрыгнуть повыше, зацепиться за край крыши, влезть на нее, а потом спрыгнуть уже внутрь сада. Но тут, сильно ударившись о стенку дома, открылась форточка.

— Паша! — позвала меня Вера Петровна. — Паша, поди сюда! К калитке, к калитке иди! — махнула она мне рукой. — Я сейчас…

Почему я не побежал от Фимкиной матери, до сих пор не пойму. По голосу ведь ясно было, что ничего хорошего не будет.

Но я все-таки пошел — надо же было отдать ранец. И потом, гараж — о нем ведь тоже нужно узнать. Да и с Фимкой еще совсем неизвестно что.

Вера Петровна ходит не очень быстро, потому что она большая и толстая, но в этот раз она почти бежала ко мне, на ходу вытирая руки о фартук. Она так торопилась, что не обращала внимания на дождь.

— Здравствуй, Паша, — запыхавшись, говорила она, открывая калитку. — Проходи. А ты молодец — принес пропажу! — как-то уж слишком радостно похвалила она меня.

— Да вот ранец… Он забыл… — запнулся я, совсем не зная, что говорить дальше.

— Не там ли забыл, где вы сожгли дневники?

Я шел уже по дорожке сада впереди Веры Петровны, но, когда она сказала про дневники, мне показалось, что меня ударили сзади чем-то тяжелым по голове. Я даже остановился и растерянно посмотрел на нее:

— Что?!

— Ничего-ничего, ты иди, — легонько подтолкнула она меня к двери дома, — иди, а то совсем промокнешь.

Вот так я и попал в плен.

А дальше было еще хуже.

Фимка сидел на стуле, посреди комнаты, как осужденный. Я знаю, когда его ругают, он всегда так сидит — скрестив ноги и низко опустив голову. Он мне говорил, что так легче сидеть, когда ругают. Можно и о чем-то своем думать: лица-то не видно. А родители воспитывать могут очень долго, они же не понимают, что ты устаешь.

Но в этот раз я сразу увидел, что он опустил голову по-настоящему, потому что боялся посмотреть на меня.