Лукоморские царства

 — Вы чего?

— Ну, ты и баран! — только и сказал Волк.

— Степ, она же девочка. С ней так нельзя грубо. И никакая она не корова. И ничего себе мешок, который летает, и сумела тебя выручить, я уже про всё остальное молчу. И она-то тебе ничего такого не сказала? Мол, тюфяк, слабак, или что-то такое, а? — вздохнул Баюн.

— Ты может, и не обращал внимания, но она старается выходить из оружейной, когда у тебя что-то не получается, чтобы тебя не смущать, — продолжил за Баюном Волк. — И никогда тебе не сказала, что мол, неумеха, и неуклюжий, или там… криворукий неудачник, хотя уж сколько у тебя не получается…

Степану вдруг стало нехорошо.

И правда, он-то в выражениях не стеснялся, да ещё думал, что надо Катьку расшевелить, а то совсем не старается, так что можно и не сдерживаться.

— Да, она-то понимает, насколько словами можно сделать больно, — добил его Кот.

— Я не знал. Я не подумал… А где она?

И Бурый и Баюн одновременно сделали такое движение, словно плечами пожали. Волк лениво лег к печке, и закрыл глаза, не слушая Степана, а Баюн уселся что-то искать в книгах.

Мальчишка посидел у себя, пошлялся по оружейной, поупражнялся с мечом, и два раза его уронил. С грохотом! Каждый раз дёргался, что сейчас зайдет Волк и всё ему скажет! А потом решил побегать, раз уж ничего у него сегодня не ладится. Тронул перо, переодеваясь, сообщил в пространство, куда он, и выскочил из Дуба. И понесся, как будто за ним кто гнался.

— Подумаешь, нежная какая! Ну, сказал, и что? — уговаривал он себя. Но поганое чувство не проходило.

 — Нельзя так было. Катька, она, конечно, не фея. Вечно валится куда только можно, и куда нельзя тоже, падает на ровном месте регулярно, а уж на коньках, это вообще жуть! Но… Она же мой друг, а уж своим-то да так от души, да по морде… Нехорошо. Да и чужим не стоит, наверно, — и чем больше он думал, тем больше склонялся к тому, что надо бы извиниться. Ну, не то чтобы прям вот так, но как-нибудь эдак сказать…

— И предложу опять поучить на коньках. Не буду так уж ругать. Чтобы была поувереннее.

Ага, точно! Так и сделаю! — и решив, что отныне он таким образом станет образцом любезности, он выбежал на утоптанную им же тропку, ведущую к озерной заводи. И остолбенел.

По льду уверенно ехала легкая, почти воздушная девочка. Нежно-голубое платье с опушкой по подолу, рукавам и вороту сияло искорками, то раскручивалось вокруг ног, то обвивало их, и она спокойно делала развороты, движения были плавными и красивыми, будто она слышала какую-то музыку.