Мачо чужой мечты

Он еще и второе заказал! Неужели в тощего мужика влезет такое количество еды? Куда она поместится?

— Давай сначала, — расплылся в гадкой улыбке Владимир, — про метеорит. Ты пек торт! Голубой?

— Бисквит? — поразился я. — Нет, светло-коричневый.

— О тебе идет речь, — захихикал Коэн, — ты голубой?

— В каком смысле?

— Вау! В прямом! Ты пидарас?

— Я? Нет, я мужчина традиционной ориентации, но при чем тут мои сексуальные наклонности?"

"— Торт меня смутил, — пояснил Владимир, вгрызаясь в принесенный официантом кусок мяса, — нас редактор строго предупредил: хорош про пидоров писать, надоели.

А че поделать, если они везде пролезли, плюнь — и попадешь в голубого. Нормальный мужик не станет сладкое готовить, поэтому я и напрягся. Ну, будет баллоны гонять, говори по сути, я обработаю литературно твои корявые речи — и на полосу.

Я вдруг вспомнил где-то услышанный анекдот. «Вовочка, — с гневом восклицает учительница, — что за ерунду ты написал в сочинении: Пушкин дрался на дуэли с Лермонтовым, а Дантес был у них секундантом.

Татьяна Ларина и Анна Каренина покончили с собой, не поделив любовника графа Монте-Кристо, собачка Муму и Герасим состояли в интимной связи, а поросята Нуф-Нуф, Ниф-Ниф и Наф-Наф на самом деле женщины-лесбиянки! Как такая глупость тебе в голову пришла?» — «Не знаю, Марь Иванна, — отвечает Вовочка, — вам не нравится, а я уже три года вполне успешно сотрудничаю в газете, в отделе литературной критики».

— Ну че, язык съел? Вань, говори! — поторопил Коэн.

И тут у меня ожил мобильный.

— Вава, — трагическим шепотом произнесла Николетта, — катастрофа!

— Ты заболела?

— Хуже! Приехала Деля, она хочет забрать камень. Вава! Сюда! Скорей!

— Извини, я занят.

— Ах вот как, — завопила Николетта столь пронзительно, что я отодвинул аппарат от уха, — у меня отбирают метеорит! Похищают! Грабят! А ты! Черствый волк с сердцем, покрытым черепицей. Я изойду на слезы! Умру! Немедленно сюда! Сию секунду!

Из трубки полетели гудки.

— Извините, — сказал я Владимиру, — семейные проблемы требуют прервать беседу.

Внезапно Коэн встал, пока он выпрямлялся, его руки ухитрились запихнуть в рот остатки икры, мяса и картошки фри.

— Плати — и едем, — пробубнил он, давясь едой.

— Куда?

Владимир лихо опустошил фужер с коньяком, я невольно вздохнул, напитка было граммов двести, не меньше.

— Эй, счет, — завопил Коэн, — живо, нам некогда сопли жевать! Вань, отстегивай мани.

Я расплатился, плохо понимая, что происходит, и пошел к машине.