Магистраль

Едва он ее взял, как табак высыпался.

— А новостей на сегодня больше нет… — проронил Олег.

Смахнув часть бумаг, он пристроил на столе программатор и осмотрел корпус. Замочек был не кодовый, обыкновенный. Шорохов провел пальцем по сенсорному датчику и тронул крышку.

Экран светился бледно-голубым. Это напоминало текстовый редактор, не самый мудреный. Кроме пунктов «ПРАВКА», «ПАРАМЕТРЫ» и «НАСТРОЙКА» были и другие: «ТОЧКА ВВОДА». «ДОП. УСТАНОВКИ», «ОТЛАДКА». Вместо привычного слова «файл», Олег заметил такое же, в общем-то, привычное: «СУБЪЕКТ».

Как открыть меню, Шорохов не представлял: ни тач-пэда, ни трекбола он не обнаружил. Первая мысль о «горячих клавишах», не успев его распалить, остыла сама: «Контрл» и «Альт» также отсутствовали. Исследовав клавиатуру, Олег понял, что без посторонней помощи ему не разобраться.

На каждую клавишу кроме буквы были нанесены еще три неизвестных символа, — значит, набор производился, по меньшей мере, в четырех регистрах.

Откинув крышку дальше, Шорохов сделал еще один неутешительный вывод: то, что он вначале принял за текст, — черные букашки на голубом поле, — оказалось какой-то клинописью, даже не разделенной на строки. Так называемый текст располагался в окне сплошным массивом. Олег тяжело вздохнул.

Он не сможет понять, что это такое. Даже приблизительно.

Каракули, смешные закорючки, похожие не то на птиц, не то на беременных человечков, — это и есть его судьба, выстроенная математически точно, намертво вплетенная в магистраль. Его мотивы и побуждения, настолько же органичные, насколько и непреодолимые. Они все здесь, в этой китайской грамоте… Вот он сидит, сгорбившись, над пластмассовым чемоданчиком… Вот зачесалось под правой лопаткой… Можно потереться о спинку кресла. Чесать — не чесать?…

«Гамлет долбанный! — обругал себя Шорохов.

Он вдруг встрепенулся.

— Да пошел ты!.. — ответил он себе же громко и весело. — Программа?! Проверь в соседней комнате. На диване. Там она, твоя программа! Хорошо еще — зима. Протухнет не скоро.

Олег неистово почесал спину, даже выкрикнул что-то восторженное — не то «Ах!», не то «Эх!»… и снова осекся.

Он был свободен. Кажется, да.