Нет, последнее не значилось в списке, но почему-то вызывало в душе тоску.
Из плюсов — забота, защита, внимательность, уверенность в том, что желанна. Она все еще до конца не понимала, любит ли ее Вадим или ему просто уютно с ней? А потому это слово стояло со знаком вопроса. Главным пунктом было: он мой. Просто и лаконично. Но на чаше весов сие играло самую важную роль, как ни странно."
"Еще Лону очень смущали странные перепады настроения Разумовского. Периодически стала появляться некая натянутость, что ли.
Она догадывалась, что это связано с его желанием ребенка, но до конца уверенности не было. Он, после начала очередных месячных, вдруг озаботился вычислением периода овуляции. Попросил измерять температуру. Там. Признаваться в том, что пьет таблетки, не хотела, а потому пришлось мириться и с этим.
Одним словом, несмотря на вполне положительный окрас их отношений, чувство неудобства присутствовало, затягивая все незримой душной пеленой. Вот так и появился список.
Вадик вернулся в тот день в обед.
Пока Илона разогревала и накладывала еду, не обратила внимания на то, где он и чем занят. Поставила тарелку на стол и начала доставать приборы из кухонного ящика. За спиной раздался грохот. Разумовский смел рукой все со стола и бросил на него блокнот. Потом взял Илу за предплечье и подвел туда. Молча нагнул, уперев ее ладони по бокам от тетради, дернул вниз штаны.
— Пройдемся по пунктам, Малая?
…
В процессе схватил за кисти рук, заставив упереться лицом в написанное.
…
После, ткнул пальцем в таблицу и прошипел:
— Ты забыла дописать, что течешь от меня всегда. Даже сейчас.
Он ушел, бахнув за собой дверью. Вернулся часа через три. Без слов подхватил Лону и усадил на руки, лицом к себе. Прижал крепко.
— Вадим… где мой паспорт?
В ответ молчание.
— Верни мне его, пожалуйста.
Никакой реакции, лишь щурился напряженно. Минут через двадцать сказал негромко:
— Поменяй свое отношение к тому, о чем прошу, иначе зайдешь в тупик. Я не смогу измениться.
И не отпущу. Даже не надейся.
Ее торкнуло не то, что он говорил, а как. Мольба на надрыве. Рычание раненного зверя. Ультиматум палача. В тоне голоса было все это вместе приправленное такой горечью, от которой кровь останавливалась.
— Дай мне немножко свободы. Я задыхаюсь, Вадь.
— Столько хватит? — измученно улыбнулся, показав большим и указательным пальцами в воздухе некий отрезок в несколько сантиметров.
— Не. Мало. Вот столько.
