Сжал грудь, провел выше, стягивая с плеча бретельку и освобождая для своего изголодавшегося и, сука, виноватого взгляда. Я приподнялась. Так грудь смотрелась выигрышнее. А мне хотелось даже в этой ситуации, да, мне очень хотелось ему нравиться. Смотри, дурак, это все могло быть твоим.
И он смотрел.
Грудная клетка, ломая ритм, вздымалась и опускалась, потому что Покровский с каждой секундой все сильней заводился. Да его просто сжирала похоть! Впрочем, как и меня. Что было неправильно. Так неправильно, боже… Особенно потому, что неправильными нам казались совершенно разные вещи.
Ему – быть со мной, женой его погибшего сына. Мне – с тем, для кого стала маленьким и очень грязным секретом.
Собравшись с силами, заставила себе остановить это. От греха подальше. Пока не поздно… Пока еще можно хоть как-то лицо сохранить.
– Идите к себе, Иван Сергеевич. Вам от меня одно нужно. А я для этого сегодня не гожусь.
Отвернулась к стене. Истерика схлынула. Из уголка глаза сорвалась одинокая слезинка. Покровский нагнулся.
Размашисто смел ее языком и под мой судорожный выдох погладил сосок большим пальцем.
– Прекрати, Маш.
– У меня месячные!
– Я знаю. Тебе вообще нельзя пока. Врач не говорил?
– Попросил две недели воздерживаться. А ты откуда знаешь?
Это было так неожиданно, что я даже немного отвлеклась от его поглаживаний. Не заметила, как он с груди переместился на живот. Потер выступающую кость бедра, а вот когда нырнул под трусики…
– Они же думали, я твой муж. Все мне рассказывали, – просипел Иван, пробираясь дальше, несмотря на мои сопротивления.
– Там…
– Прокладка, что ли? Да насрать.
Меня обожгло стыдом. Я не привыкла обсуждать подобные вопросы ни с кем. Даже с бабушкой я не говорила о месячных. Ну, то есть сказала, конечно, когда они ко мне пришли в тринадцать, потому что нужно было позаботиться о гигиене, и на том все обсуждения закончились.
Видно, от шока, в который меня вогнало его замечание, слова не находились. Самого же Ивана, и правда, как будто ничего не смущало.
Он большой палец прижал к клитору и потеребил тот из стороны в сторону, дыша, как загнанный. Это было так сладко, так хорошо, что я просто захлебнулась готовыми сорваться с губ возражениями. Запрокинула голову и безвольно раскинула ноги. Плевать было, даже когда он стащил белье. В голове пустота образовалась. В пустоте его речи сладкие:
– Давай, малыш, давай… Сейчас сильно заберет… Позволь только.
Он ритмично надавливал, потирал, нырял бесстыже пальцами глубже.
