— Больная Бон-Бон говорит такие странные вещи. Ты экстези наглоталась? Ну-ка, тест на адекватность: ты же в курсе, что я не Тапочек и не твой боксер, и не милый безотказный Влад? Помнишь, что я херовый брат Рэм, которого ты ненавидишь?
Она так больно тянет за волосы, что я все-таки шиплю.
— Я в курсе, что ты — мой доберман, — говорит с неожиданной злостью, как будто не я десять минут назад спас ее от неприятностей размером с австралийский континент. — Так и будешь изображать из себя сломанного Буратино или, наконец, поцелуешь меня?
— Сломанный Буратино? — Хочется смеяться в голос, впервые за долгое время — от всей души.
— Нет, малышка, на деревянного олуха я не согласен. Дай хоть к доберману привыкнуть.
— Я для тебя сотню прозвищ придумаю, — обещает Бон-Бон и наклоняется ко мне, уничтожая собой все, что существует за пределами моей машины, за пределами нас.
У нашего поцелуя вкус крови и боли, отчаяния и жажды. Я хочу выпить ее до самого дна, хочу упиться моей карамельной девочкой вдрызг.
Как пацан, который впервые в жизни притронулся к коллекционному Хеннесси: пью и не могу остановиться, смакую, но жадно глотаю каждый вздох мне в рот, каждый гортанный стон. Мой или ее? Не все ли равно.
— Еще хоть на одну женщину посмотришь — и я тебя придушу собственными руками, — обещает она, отрываясь от меня, чтобы слизать со своих губ мою кровь.
— У кого-то прорезалась собственница, — подначиваю я, сам не зная зачем.
— Рэм! — орет она, заламывая мою шею до жалобного хруста позвонков.
— Шучу, ненормальная! — смеюсь я, поднимаю руки и укладываю ладони ей на бедра. Пальцы убиты в хлам, я даже сжать ее как следует не могу, но хоть так. — Затрахаю тебя до состояния кавалеристской походки — будешь знать, как плевать намое либидо.
— Дурак, — бормочет, краснея, Бон-Бон.
И смущенно улыбается, превращаясь в самую яркую, сумасшедшую и сладкую звезду на небесном своде мой жизни. Единственную, если уж на то пошло.
* * *Мне хочется целовать ее еще и еще. До одури, чтобы губы болели и ныли, как в детстве, когда я дорвался до своей первой девчонки.
Только в тот раз я просто пользовался ею, как тренажером и собирался получить максимум пользы за минимальный срок.
Понятное дело, что желание поцелуев с Бон-Бон совсем другое: такое яркое, что обжигает откуда-то изнури, разрывает хрупкую оболочку самообладания, заставляет забыть о боли в распухшей щеке, о том, что моя губа все еще кровоточит и вообще я сейчас тот еще «красавчик».
