Хочется прижаться к боку Марата и слушать, как он дышит. Вдыхать горьковатый запах сигарет с его пальцев. Просто чувствовать его, но этого не случится. Нам не позволят.
У меня теперь есть его частичка.
Опускаю взгляд, кладу ладошку на живот, медленно поглаживаю и роняю слезы на собственные руки.
— Я ни секунды не жалею, что ты у меня есть, — шепчу малышу. — Знаешь, твой папа, он замечательный. В моем мире нет таких мужчин. Они либо бесчувственные снобы, либо жестокие ублюдки как твой дед. Я бы не хотела, чтобы ты рос в таком мире среди таких людей.
Я хочу, чтобы ты крутил гайки, сидя у мотоцикла. Чтобы не боялся испачкать одежду маслом или бензином. Чтобы влюблялся и это было твое чувство и твое решение. Я обещаю, что поддержу его. Поддержу тебя. Твоего папу у меня забрали. Мне без него очень одиноко. Ты помогаешь, малыш, — рисую пальчиками по животу и продолжаю хрипло говорить, даже не пытаясь стереть с лица бесконечные слезы. — Я надеюсь, что мы его еще увидим. Ты родишься, твой отец возьмёт тебя на руки и будет счастливо улыбаться.
И твой дед растает, увидев тебя. И бабушка перестанет быть снежной королевой. Ты только не бросай меня, а я постараюсь тебя сберечь. Я уже очень люблю тебя, мой маленький. Сильнее всего на свете. Ты — теперь единственное, ради чего мне имеет смысл жить.
— Собирайся, — раздаётся у меня за спиной.
— Я не дам тебе убить моего ребенка, — разворачиваюсь и смотрю в глаза отцу. — Ты уже вырвал мне сердце, забрав у меня Марата. Если намерен лишить меня еще и ребёнка, лучше сразу убей.
Тебе ведь не привыкать.
Отец вздрагивает от моих слов. Я впервые говорю с ним так. Не радуюсь очередным граммам внимания раз в несколько месяцев, не стараюсь выпросить немного отцовской любви и тепла. У меня все дрожит внутри, но я не покажу ему этого."
"Он быстро скидывает с себя удивление и продолжает командовать:
— У тебя пятнадцать минут на сборы, Аврора. Говорить будем после посещения клиники. И не задерживайся. Я ночью вылетаю в Сургут. Мы должны все успеть.
Отец уходит, оставив дверь открытой. Захлопываю ее сама. Получается немного громче, чем того требуют приличия. Сажусь на свою кровать, плотнее кутаясь в одеяло. Никакой больницы! Мой ребенок будет жить!
Дверь снова распахивается. Входит недовольная, но гордая мать.
— Посмотри, во что ты превратилась!
— Во что? — спрашиваю равнодушно.
— В такое же отребье, как твой нищий, вонючий мужлан!
— А мне нравится быть просто живой, — пожимаю плечами.
