Маршал Сталина. Красный блицкриг «попаданца»

— Товарищ Сталин, — слегка улыбнулся маршал, — вам не стоит по этому вопросу волноваться. Мое перерождение сохранило преданность Отечеству, и я готов послужить ему в любой форме. Пусть даже меня закроют где-нибудь в подвале и порежут на кусочки без наркоза. Если нужно отдать жизнь ради блага своей Родины — я даже сомневаться не буду. Ведь все это для меня — шанс исправить трагедию девяносто первого года. Не допустить развала страны и той разрухи… Так что можете даже не беспокоиться, я точно никуда не денусь и не буду играть против вас.

Мне это попросту не нужно. Передо мной стоят совершенно иные цели. Мне за державу обидно.

Разговор продолжался долго — уехал Тухачевский из Кремля только утром. Обсуждали разные вопросы. И атомный проект, и космос, и реактивные самолеты, и вертолеты, и электронику с кибернетикой, и многое другое. На Сталина лился бурный поток информации, который его заинтересовывал все больше и больше. Но сам Михаил Николаевич все сильнее и сильнее бледнел, уставая, поэтому нужно было закругляться.

Хотя бы на первый раз. Однако, несмотря на отбытие все еще не оправившегося от ран маршала домой, отдыхать, в Кремле работа продолжилась.

— Лаврентий, зайди, — громко произнес Сталин куда-то в пустоту перед собой после того, как Тухачевский покинул кабинет. И спустя полторы минуты уставший Поскребышев открыл дверь, пропуская внутрь Берию. — Что думаешь обо всем этом?

— Когда он начал, я подумал, что он либо нагло врет, либо тяжело болен психическим расстройством. Но потом, когда он стал рассказывать о конкретике, деталях и прочем — это ощущение ушло.

Чтобы так свободно оперировать таким объемом информации и деталей, да притом, не путаться в них, нужно действительно быть в курсе. Какая бы буйная шизофрения у человека ни была, все одно, так она не может проявляться. Он говорил так, словно все эти вещи видел. Такое допустимо, когда человек описывает один эпизод, ну два, ну три. Но ведь не десятилетия же. Кроме того, в таких областях… — пожал плечами Берия.

— Тогда получается, что Герберт Уэллс со своей машиной времени был недалек от истины.

— Как Лазарь сам отметил, его версия — всего лишь версия. И мы ее проверить не в состоянии. Даже то, что он добивается нам непонятно.

— Чего он добивается понять несложно, — усмехнулся Сталин. — Он центрист-государственник. Для него крепкое, здоровое государство есть высшая ценность. Он даже меня оценивал не как генерального секретаря партии, а как руководителя государства.