Механизм пространства

«Программа», о которой говорил глаз-Переговорщик, вдруг показалась Огюсту «гигантским пульпом», кракеном-экстреаном, проникшим сквозь пробоину в трюм корабля. Торча из дыр наружу, щупальцы обвили жертву, превращая ее в скользкий бутон цветка-монстра. Часть свободных конечностей, дергаясь, как от ударов электричества, вытянулась далеко наружу, подтаскивая к кораблю ближайшие суда. Нечеловеческий мозг хладнокровно рассчитывал: отломать мачту у случайного спутника или поддержать на плаву – и отпустить с миром…

«Могу ли я спасти Бриджит от ее проклятия? Всего лишь находясь рядом? И если да – на какое новое проклятие я ее обреку?»

Он громко выругался, смутив целый выводок чопорных леди, нанял у станционного чиновника лошадь и, в полном смятении чувств, поскакал обратно.

Дорога к Ницце вела через городок Вильфранш-сюр-Мер, чей порт служил Сардинскому королевству военно-морской базой. Но дальше мыса Кап-Ферра, откуда открывался дивный вид на бухту, Огюсту уехать не удалось.

– Друг мой! – окликнули его.

 – Я рад видеть вас в добром здравии…

– Я тоже рад видеть вас, князь, – сказал Огюст, спешиваясь.

И ни капельки не покривил душой.

– …Я виноват перед вами, князь. Перед вами и мсье Эрстедом.

– В чем же, друг мой?

– Я пропал на несколько дней. Не предупредил, не прислал записки… Вы могли подумать бог знает что! Учитывая известные всем нам обстоятельства…

Решительным жестом Волмонтович прервал покаянную речь.

– Расставим все точки над «i», милостивый государь. Вы – взрослый человек.

У вас нет никаких обязательств перед нами с полковником. Вы не должны отчитываться или ставить нас в известность о своих действиях и местонахождении. Тем более, когда речь идет о делах личного характера…

Впервые князь говорил с Огюстом подобным тоном. Что скрывалось за официальностью поляка? Обида? Ревность? Тревога за спутника? Беседа двух любовников одной женщины, давнего и нынешнего – ситуация, достойная пера Дюма! Но сейчас Шевалье было не до беллетристики.

– Тем не менее я чувствую себя виноватым.

Боюсь, что заставил вас тревожиться за меня…

Брови Волмонтовича картинно поползли вверх, взмыв над окулярами. Врать в глаза князь не умел – переигрывал. Кажется, он и сам это знал, потому что сразу прекратил ломать комедию.

– Холера ясна! Да, я тревожился! Я места себе не находил! И искренне рад видеть вас в добром здравии. Не знаю, как вам это удалось, но скажу одно: слава богу! Кузина, насколько я понимаю, уехала – и не будем об этом.