Механизм пространства

Это изумляло и настораживало.

– Портрет скроет проволоку от взглядов, – заверил датчанин. – Впрочем, вы всегда можете сказать, что это – причуда художника или ваша. Узор, дорогой вашей матери с детства, или что-то в этом роде.

– Зачем это надо? – поинтересовался банкир.

– Мы замыкаем цепь. Поверьте, я мог бы все объяснить подробно, но вам не станет понятнее. Не обижайтесь, герр Ротшильд.

– Я не обижаюсь, – банкир щелкнул по натянутой проволоке, и та еле слышно загудела, словно крупный шмель. – Если ваша затея удастся, какие могут быть обиды? Если провалится – тем более.

Вы ведь даже не обсудили со мной размеры вашего гонорара, не потребовали задаток…

Эрстед искренне расхохотался.

– А ведь правда! Сами видите, каждому – свое. В делах финансовых я – сущее дитя. Да, не забудьте: когда портрет повесят на стену, пусть ваша дочь первые дни почаще бывает рядом. Она сама поймет, когда нужда в ее присутствии отпадет…

– К вам посетитель, сэр!

– Мистер Эрстед, сэр. Как вы распорядились…

– Зови его, Джошуа! Немедленно!

Коньяк уже ждал на столе.

Виноторговец Эммануэль Курвуазье, поставщик ссыльного Наполеона, мог гордиться: сегодня стол английского финансиста украшал напиток, каким на острове Святой Елены утешался бедняга-император. Впрочем, будь такая возможность, Натан Ротшильд купил бы нектар и амброзию – за любые деньги! – чтобы угостить спасителя любимой дочери.

Едва датчанин вошел, банкир, обычно сдержанный, кинулся его обнимать. Даже спутник Эрстеда в этот миг показался Натану милее обычного.

Мало ли зачем славянский аристократ день и ночь таскает черные окуляры? Байрон, говорят, пил уксус для бледности, и ничего! Может, и князь – любитель уксуса…

– Герр Эрстед! Моя благодарность не знает границ!

– Я рад, – сухо ответил датчанин. – Как здоровье леди Анны?

Глаза его, сияя, ясно показывали: сухость напускная.

– Отлично! Врачи в один голос заверяют: опасность миновала! Что же до портрета, то он поначалу висел в ее комнате, как вы велели. Анна говорит, что на второй день он вдруг стал, как живой.

Минута, не более; должно быть, причуды освещения. Дочери померещилось, будто портрет вот-вот заговорит. К счастью, этого не произошло. Художник Оппенгейм…

– Он утверждает, что мы подменили портрет. Что он сделал обычную копию, а на стене висит шедевр. И пытается дознаться, кто автор. Сказать ему, что автор – вы, герр Эрстед?

– Ни в коем случае! – возмутился датчанин. – Скажите вашему Оппенгейму, что его кисть великолепна.