Механизм пространства

Любимцы Смерти не чувствуют радости от своих деяний, но очень успешны в них.

– Если вы хотите услышать слова не слуги, а соратника, мистер Эминент, то скажу: я не слишком верю в успех. Не в свой – в ваш. Лорд Джон взрывает броненосец, вы моими руками убиваете Галуа… Кто на очереди? Инженер Карно? Но броненосец все равно построят. Родится новый Галуа. А Мировая война, которой вы так боитесь, начнется не завтра, а на двадцать лет позже. Много ли мы выгадаем?

Смерть замерла. Она затаила бы дыхание, если бы умела дышать.

Странный разговор вели двое иностранцев у стен Нового кладбища в августовском Париже АD 1832! Странный – и чертовски интересный. Смерти наскучило подбирать по мелочам, клевать по зернышку. Где новый Бонапарт? Даже эпидемии, которыми Смерть забавлялась от скуки, не радовали ее. Ибо счет шел на сотни и тысячи, а ей хотелось большего.

Мировая война! Как дороги были Смерти эти слова!

– Вы ошибаетесь, Чарльз. Я совсем не хочу убивать Карно. Галуа был не от мира сего, таким суждено погибнуть еще в колыбели.

Карно – гений. Он выслушает меня и поймет.

– Я огорчусь. Я ведь боюсь не войны, на которой станут убивать миллионами. Грядущего еще нет, оно не предопределено. Даже Нострадамус прозревал лишь возможные пути. Я вижу конечную цель – клоаку, куда эти пути вольются. Чарльз, вам нравится Будущее в виде клоаки, заполненной живыми помоями? Хотите весело булькать? Радуйтесь, что вам в ваших странствиях не довелось зайти туда, куда однажды зашел я.

– Клоака, сэр? Надеюсь, это аллегорический образ?

– Нет.

Это страшный итог. Это вызов богу и дьяволу. Это человечество, залитое негашеной известью прогресса. И жгучая гниль готова в любой момент излиться вспять, в прошлые дни и века. В наши дни, Чарльз. Благодарите судьбу – вам не предлагали участвовать в Восстании Мертвецов…

Они свернули в переулок, ведущий в сторону Сены.

Смерть помахала им вслед костлявой рукой.

Шары задраивают люки

– Клаузевиц был великим человеком. Но, извините…

Темно-зеленый шелк на стенах.

Темно-зеленая обивка кресел. Лаковые панели бюро с вставками болотного цвета. Золотые кисти штор напоминали эполеты. Кабинет был затянут в зеленый мундир. Он словно намекал:

«Помнишь ли, Торбен Йене Торвен? Не забыл? Помощник академика Эрстеда, датский шпион, ты ведь тоже носил такой мундир!»

…зеленое сукно (чужая форма, чужие погоны!) побелело от пыли. Пыль была всюду – на разбитой дороге, на телегах и экипажах, плетущихся вдоль обочины, на солдатских рубахах.