Механизм пространства

 – Так бы и брякнулся!

– Пустое! Давайте сойдем вниз.

Лица доброго самаритянина Зануда не разглядел. Кажется, немолод; старше и уж точно здоровее самого Торвена. Генерал в штатском? Пожалуй – выправка, трость не хуже нашей, королевской, орден на сером сюртуке. Высоко ты вознесся, Николя Карно – министерство охраняет, генералы навещают…

– До фиакра доберетесь?

В прихожей ждали крепкие парни – тяготы безопасности во плоти. Один, посообразительнее, буркнул: «Сейчас, мсье!» – и выскочил в двери. Фиакр решил вызвать или сразу жандармерию.

– Благодарствую! – Торвен отлип от стены. – Дальше я сам…

Боль ушла, скользнула в Прошлое, на раскисший голштинский снег. Бурый лесной орех был готов воевать дальше. Дуви-ду, дуви-дуви-ди!

– Вам нужен хороший врач, сударь!

Только сейчас Торвен сумел разглядеть лицо незнакомца. Глазами ярок, волосом светел, носом востер. Не встречались, но похож на кого-то. Случается, застрянет такое сходство в памяти – и не вспомнишь, и иглой не выковыряешь. Кто да кто…

– Есть один хороший специалист.

В Швейцарии.

Зануда хотел бодро ответить, что лучший лекарь для его конечности – moujik с большой двуручной пилой. Но передумал – к чему пугать самаритянина?

– Весьма признателен! Легкой службы, господа!

Отступал он в лучших традициях Черного Ольденбургского полка – весело и с песней. Победа и поражение – судьба солдата. Раскисать, подобно сугробу в оттепель, не годится. Даже если швах на всех фронтах.

Улица встретила шумом и вонью светильного газа. Оглядевшись, гере Торвен проследовал за угол, в тихий переулок.

Остановился, легко ударил тростью о плитку тротуара.

– Разрешите доложить?

Прекрасный паж, он же патриот-доброволец Альфред Галуа был готов носом рыть землю от нетерпения. Если потребуется – вместе с тротуарной плиткой и Собором Парижской Богоматери.

– Докладывайте, кадет!

Все эти дни головной болью Торвена была бравая девица Пин-эр, оставленная на его родительское – родительское, напоминал он себе десять раз на дню! – попечение. Зануда запасся ангельским терпением и учебником по педагогике, купленным в университетской лавке.

С одной китаянкой, постоянно рвавшейся на смертный бой, он бы справился, но судьба оказалась неумолима. Дополнительную беду – двух юных карбонариев, художника и химика – Торвен приобрел сам. Альфред Галуа и Антонио Собреро тоже рвались в бой, желая умереть за свободу – сей же миг, не сходя с места, даже не позавтракав.

На войне лейтенант быстро разобрался бы с героями.