Как казалось Мине, по крайней мере.
— Порезы, — ответила она, — ножевые, похоже. Возможно, таким образом преступник рассчитывал терроризировать жертву. В предвкушении того, что должно было последовать за этим.
— Но с какой стати такая точность? — удивился Винсент. — И это настолько не согласуется с тем, как он искромсал ее потом… Не думаю, что это ради лишних мучений. Эти линии — символ.
— Ну… этот образ имеет символическое значение во многих религиях. В Библии, к примеру, где Иаков поднимается на небо по лестнице.
Винсент повернул снимок на девяносто градусов и продолжал разглядывать «лестницу» в новом, горизонтальном положении. А Мина поймала себя на том, что больше не видит ступенек. Теперь линии образовывали римскую цифру «три».
Повисла пауза. Голоса из бара перебивали мысли.
Молчание нарушил Винсент:
— Не хотел об этом спрашивать, но…
— Догадываюсь, о чем вы подумали. Если есть третий номер, то где первый и второй?
С утра голова работала плохо.
Действительность вторгалась в его сознание постепенно. Звон фарфоровой посуды из кухни.
Винсент сел, откинув одеяло. Медленно, начиная с левой, опустил ноги на пол. Потом надел брюки и вчерашнюю рубашку, которую до того хотел бросить в стирку, хоть и носил всего один вечер. Верхнюю пуговицу проигнорировал, застегнулся на оставшиеся шесть. Так оно и должно быть. Он никогда не понимал, зачем на рубашки нашивают семь пуговиц.
Когда Винсент вышел на кухню, там уже собрались все, кроме Ребекки.
— Иди пригласи к завтраку свою любимую доченьку, — сказала Мария, не глядя на мужа.
Как Винсент ни пытался, не мог вспомнить, когда слова, которые они говорили друг другу, не были нагружены таким множеством дополнительных смыслов и намеков. Ссоры, бытовые неурядицы и вечная подозрительность незаметно разрушили то, что некогда действительно было.
