Мертвый сезон

Ждать, что они и дальше будут являться во двор к Стаканычу компаниями по три-четыре человека и позволять отстреливать себя, как кроликов, не приходилось – так можно было дождаться чего угодно, вплоть до автобуса с ОМОНом. Словом, эта явка была засвечена, и настало время уходить.

Глеб решил уйти по-английски, не прощаясь и не вдаваясь в объяснения. Однако пешая прогулка по сильно пересеченной местности отняла у него больше времени, чем он рассчитывал. К тому же трижды ему приходилось делать крюк, обходя милицейские патрули, чтобы не сцапали с обмотанным лейкопластырем револьвером в кармане, так что домой к Стаканычу он добрался, когда над морем уже начали потихонечку сгущаться скоротечные южные сумерки.

Впрочем, Стаканыч еще не пришел – торговля на набережной продолжалась круглые сутки, и в удачные дни Чернушкин задерживался там допоздна. Мысленно пожелав старику побольше состоятельных покупателей, Глеб отпер дом и пошел собирать вещи.

Глеб схватился за револьвер, но это вернулся Стаканыч – Сиверов узнал его шаркающие шаги и стариковское кряхтенье. Подумав, Глеб задвинул сумку ногой под раскладушку: объясняться по-прежнему не хотелось, тем более что Чернушкин был неглуп и мог понять из объяснений больше, чем следовало.

В комнате было совсем темно, лишь расчерченные крестами рам прямоугольники окон светились в полумраке глубоким и мягким синим светом.

Стаканыч, однако, придерживался на этот счет иного мнения и, войдя в дом, первым делом повернул выключатель. Под потолком вспыхнула лампа, затененная старомодным оранжевым абажуром с длинной, насквозь пропыленной и заметно поредевшей бахромой. Мягкий, с персиковым оттенком свет залил убогую комнатенку с отставшими по углам обоями и обшарпанной мебелью, а заодно и сидевшего на раскладушке Глеба.

Хозяин и постоялец с одинаковым изумлением уставились друг на друга.

Стаканыч был заметно навеселе и вид имел самый что ни на есть предосудительный. Его старенькая клетчатая рубашка была сильно помята и носила на себе явственные следы наспех замытых пятен когда-то красного, а теперь буровато-розового цвета.